Лука бился, рычал, извивался, все ещё нагло смеясь над попытками Ремуса его победить, отдувался и орошая лицо Ремуса брызгами крови, но сбросить никак не мог. Тонкие черные волосы облепили его изуродованное лютое лицо, он сучил ногами, пытаясь лягнуть Ремуса в бок, в спину, ударить, сбросить, но тот не реагировал на боль и только подавлял все его попытки. В парализованный яростью мозг настойчиво рвалось какое-то огромное, бесконечно важное воспоминание, но Ремус не обращал внимания, и тут…

Вместо рычания, рвущегося сквозь стиснутые зубы Луки, Ремус услышал всхлип.

Жалобный мученический всхлип. Золотистый глаз расширился в каком-то тупом, отчаянном ужасе, Лука рванулся, глядя на Ремуса с непонятной мольбой, вцепился в него, жадно сминая свитер у него на руках и спине, а потом все его тело несколько раз конвульсивно дрогнуло и… обмякло.

Сначала Ремус ничего не понял, а когда понял, расцепил руки, шарахнулся от Луки как от огня, оскальзываясь на снегу. По толпе пробежал ропот, затем раздались смешки, но все смолкло, когда униженный, злой и в тысячу раз более опасный Лука взвился с земли, одновременно выхватывая что-то из рукава.

Ледяная вспышка распорола воздух в дюйме от лица Ремуса.

— Я ТЕБЕ КИШКИ ВЫРЕЖУ! — срываясь, завизжал он, встряхивая ножом. По его лицу бежали слезы.

Он напал ещё раз, ещё, ещё. Ремус отступал, уворачивался от новых и новых взмахов, но долго так продолжаться не могло. Он устал, а Лука, подстрекаемый позором и ненавистью, мог бы сейчас справиться с десятком. В какой-то миг лезвие свистнуло совсем рядом с лицом, Ремус оступился, упал…

— Лука, прекрати! — закричала откуда-то Валери.

Лука резанул ножом, но в этот же миг у него на руках повисло трое волков, а Ремус успел закрыться рукой. Удар, рассчитанный на горло, пришелся по руке, лезвие обожгло его…

Нечеловеческий, отчаянный вопль огласил поляну. Все, кто повис на Луке, оглянулся, несклько человек, в том числе и Валери, бросились к Ремусу, который катался по земле, сжимая окровавленную руку и молотил по снегу ногой.

— Серебро! — хрипло каркнула Луна, отшатываясь от руки Ремуса, испещренной обожженными капиллярами. — Это серебро!

Толпа взорвалась яростными криками:

— Подлость!

— Преступление!

— Это запрещено!

— Это позор!

Но все крики стихли, когда к Луке, которого удерживало сразу трое, протолкался Сивый. На лице старого волка неверие схлестнулось с ужасом и отвращением.

Лука, лохматый и окровавленный, согбенный одним из своих в три погибели, поднял голову и взглянул на отца, подрагивая от пережитого.

Сивый размахнулся и влепил ему пощечину тыльной стороной когтистой руки, так что голова Луки мотнулась в сторону.

— Ты больше не будешь Воином. Ты даже не будешь мне сыном, — прошипел он. — Потому что мой сын не может носить этот металл.

— Отец…

— И мой сын не может применять его против своих. Уберите его, — пренебрежительно бросил Сивый, обращаясь к остальным своим сыновьям. — Свяжите покрепче, чтобы не разорвал веревки, когда превратится.

— Отец!

— После охоты… — губы Сивого задрожали и выгнулись. Не то от скорби, не то от величайшего презрения. — Уведите его в лес.

— Папа! — в панике завизжал Лука. — Отец, нет, пожалуйста, только не это! Не-е-ет! Нет, я прошу тебя, умоляю, отец! Не-е-е-ет!

Он бился и вырывался, пока его не увели.

Фенрир Сивый отвернулся, не слушая его удаляющиеся вопли. Посмотрел на серого Ремуса, которого уже колотил озноб. Несколько Матерей склонилось над ним, гневно смаргивая слезы и шмыгая носом, Валери туго затянула шину, перекрывая серебру доступ к остальному телу.

— Вылечите его? — небрежно спросил он. — Мальчик нужен мне живым сегодня. Он победил Луку. Он теперь Бета.

И он ушел, не заметив, каким взглядом прожигает его спину Валери Грей.

Ремуса спас тот пузырек противоядия, которое он так и не успел выпить. Оказалось, оно не только подавляет разум оборотня, но и залечивает раны, нанесенные серебром.

Только если смазать их как следует.

Озноб прошел. Бледный, слабый, но все же живой, Ремус сидел на куче меховых шкур, которые служили в колонии постелями и смотрел, как Валери промывает уже затянувшуюся и обычную рану на его руке. Зелье высосало из неё весь яд.

Больше не осталось ни капли.

Свет подрагивал в керосиновой лампе. На улице сгущались сумерки.