Луна презрительно скривилась.

— Он притворялся одним из нас, чтобы затесаться в наш лагерь и сливал всё, что узнавал в Министерство Магии. Из-за этого нескольких наших поймали в лесу во время сбора хвороста и упекли в Мунго. Просто за то, что мы — такие, представляешь? Эти, — она неопределенно кивнула, имея в виду, очевидно Министерство. — Считают, что поступают так для нашего же блага, что в специальных камерах Мунго мы не причиним никому вреда и нам же потом будет легче жить. А как по мне, если меня поймают и попытаются упечь в психушку, сразу перегрызу себе вены или ещё что-нибудь с собой сделаю. Я им не животное, чтобы в клетку меня сажать. Я свободный человек.

— Это правда — про клетки в Мунго? — спросил Ремус у Валери на следующий день, когда они возвращались после очередной тренировки и по пути проверяли охотничьи силки. День был чудесный, в косых солнечных лучах снег казался сиреневым, в лесу было ясно и хорошо.

Вопрос о клетках не давал Ремусу покоя всю ночь, он ворочался и пару раз даже всерьез собирался нагрянуть в хижину к своему учителю и потребовать объяснений. — Вы действительно запирали пойманных оборотней в психиатрическом отделении Мунго?

Валери удивленно оглянулась на него, отодвинув край своего бесконечно огромного вязаного платка.

— Мерлин, где ты это взял?

— Луна сказала так. Как вы можете сажать живых людей в клетки? Это бесчеловечно!

— Ах вот как, — Валери опустилась на корточки перед силком, в котором застрял беспокойно подрагивающий кролик. Блестящий черный глаз зверька в ужасе уставился на Ремуса. Одно движение ножа — Ремус невольно зажмурился — и зверек перестал вырываться. — Это интересно, — она резко выдохнула, вглядываясь в зиму вокруг. — Двенадцатилетний волчонок сбегает из дома, наслушавшись и начитавшись россказней про чудесную жизнь в колонии Фенрира Сивого, — Валери твердой рукой запихнула тушку кролика в сумку. Вскинула её на плечо. — Родители убиваются от горя и умоляют вернуть им сына. Мы возвращаем им сына, возвращаем десятки сбежавших сыновей и дочерей, а в полнолуние не даем этим детям искусать собственных родителей, когда, как ты говоришь «запираем» их в Мунго, напоив перед этим успокоительным зельем, чтобы они и себя не покалечили. И если теплые, светлые больничные палаты — это клетки, тогда да, мы действительно сажаем этих детей в клетки. По-твоему мы поступаем плохо? Лучше дать им совершить то, за что они никогда себя не простят?

Ремус вспомнил покалеченную ногу отца и желудок сдавила когтистая лапа.

— Помнится мне и с тобой в Хогвартсе поступали так же, думая в первую очередь о твоей безопасности. Тогда ты был благодарен за это? Что изменилось?

Ремус промолчал.

Но не потому, что ему нечего сказать.

А как раз потому что было.

— Не нужно было тебе сюда идти, Люпин, — прошептала она и отправилась к следующему силку, проваливаясь в снег по колено, а Ремус остался стоять, один на один с её словами.

Впрочем, Валери вскоре и сама пожалела о них.

Они с Ремусом охотились на маленьких лесных индюшек. Преследуя стаю, ушли глубоко в лес, в самую старую и заросшую его часть и, сами того не зная, все ближе и ближе приближались к небольшому обрыву над каменистой рекой. Натягивая тетиву, Валери оступилась на заснеженном склоне, замерзший камень с треском надломился и накренился так, что Валери соскользнула вниз. От её крика у Ремуса кровь застыла в жилах, спотыкаясь и падая он бросился туда же, плашмя плюхнулся в снег и все-таки успел, успел схватить её за руку.

— Я держу! — крикнул он, но тут же с ужасом почувствовал, как её вес его самого тянет вниз и как все тело скользит по снегу вниз. Ремус вскинул одну руку и ухватился ею за острый, ледяной край камня, умоляя его не обваливаться в реку, подождать хотя бы полминутки. — Я держу, я не отпущу!

Секунда на то, чтобы набраться сил — и он с натужным стоном потянул её на себя. Ещё одно усилие, ещё, он слышал, как Валери цепляется и упирается в камень со стороны обрыва, помогая ему. Последний рывок, от которого, казалось, полопались все сухожилия и связки в руке — и Валери вытянуло наверх.

От их веса камень снова завыл и затрещал, но они успели убраться с него всего за несколько мгновений до того, как он с пылью и треском обрушился в воду.

— Ну вот… — выдохнул Ремус, все ещё не выпуская из объятий Валери, которую закрыл спиной от брызгов воды и осколков. — Поохотились на индюшек.

— Ну или они на нас.

Они переглянулись, все ещё немного задыхаясь и зашлись нервным смехом.

*

Пару раз Ремус видел, как дерутся Воины колонии. Полуголые, несмотря на мороз, босые, пышущие неукротимой животной яростью молодые волки боролись, кубарем катаясь по маленькой песочной арене, дрались на палках, переступая в ледяном песке жилистыми ногами, ненавидели друг друга, схватываясь вновь и вновь. И Лука, самый тощий и хилый на вид неизменно побеждал во всех поединках, с небрежным, презрительным изяществом укладывая на лопатки новых и новых противников. И всякий раз, когда он при этом чувствовал на себе взгляд Ремуса, вскидывал голову и смотрел на него так, что Ремус всей кожей чувствовал вызов.

— Не вздумай драться с ним, — сказала как-то раз Валери, когда Ремус в числе небольшой публики наблюдал за тренировкой. Грей явно чувствовала, что творится в душе Ремуса.

— Я знаю, что он меня победит, — легко отозвался Ремус, наблюдая за тем, как мальчишки кубарем катаются по песку, пытаясь достать друг друга и придавить к земле, что значило бы полное поражение. — Но если он сам вызовет меня на бой…

— Он утверждает свою территорию и только, — презрительно бросила Валери. — И как только ты вступишь с ним в бой, станешь частью касты Воинов. Они всегда первыми повинуются зову вожака, не могут не повиноваться. Для них это как Империус. Побереги свою голову, Люпин, она тебе ещё пригодится.