— И ты даже не прочитаешь мне нотацию? — раздосадованно спросила Роксана, испытывая почему-то растущую неприязнь к его перчаткам.

Люциус усмехнулся.

— Роксана, дорогая, я приехал сюда из Лондона не для того, чтобы выслушивать брюзжание какого-то жалкого полукровки на твой счет, — он обнял Роксану за плечи и повел за собой по берегу, так осторожно и бережно, будто она была тяжелобольной. — Я рад, что ты наконец-то проявляешь интерес к нашей области магии, и с моей стороны было бы непростительно отчитывать тебя.

— Зачем ты тогда явился? — перебила его Роксана, глядя на озеро. Футах в десяти от них гигантский кальмар совершал дневной променад и грел щупальца в лучах тусклого осеннего солнца.

Люциус улыбнулся.

— Я-а приехал, чтобы поздравить мою люби-имую младшую сестру с днем рожде-ения, конечно! — произнес он, раскачивая слова и впрямь как колыбельку, после чего остановился, очень нежно положил ладони Роксане на плечи и снова аккуратно поцеловал ее в лоб: — Долгие тебе лета.

И достал из внутреннего кармана мантии крошечный сверток.

Роксана уставилась на коробочку, и комок, сидящий у нее в горле, выпустил шипы.

Она подняла на брата взгляд. Люциус улыбался ей, улыбался тепло и неподдельно.

Ее Люциус.

Самый лучший старший брат на свете.

Убийца.

— Что же... — Роксана тяжело сглотнула и взяла коробочек, равнодушно повертев его из стороны в сторону. — По крайней мере, моя семья еще помнит об этой дате.

— Ну, не будь букой, — Люциус снова обнял ее за плечи и повел за собой по песчаному берегу. — Ты знаешь, я помню тот день, когда ты впервые познакомилась с магией и тем, что она может. Это было твое шестое Рождество. Отец привез с зимней охоты трех волчат, один из них был болен, у него волочились лапы, так что мы решили убить его. Ты страшно расплакалась, и тогда-а отец взмахнул палочкой, отрастил волчонку новые лапы, а потом ты...

— Я помню эту историю, Люциус, — холодно молвила Роксана. — Это тот волчонок, которому Белла открутила голову, — она вырвалась из рук брата и пошлепала по раскисшей от грязи траве к одинокой иве у берега. Ее ветви печально касались воды листочками, и дерево выглядело, как согбенная жизнью старуха, брошенная и одинокая.

Шумно шмыгая носом и вытирая глаза, Роксана остановилась под ветвями и принялась срывать с подарка бумагу.

— Не злись, — мягко произнес Люциус, подойдя к ней. — Родители беспокоятся о тебе, просто они боялись, что подарок потеряется, если его отправить с совой. А все свои поздравления они передают тебе со мной.

— Беспокоятся, вот как, — Роксана нервно усмехнулась, сражаясь с бумагой. — С их стороны это просто сумасшедшая забота, даже не знаю, как их отблагодарить, ты вот только скажи, поэтому они никогда не поздравляли меня, пока я училась за границей? Боялись, что подарки и теплые слова потеряются по пути, и тогда весь мир узнает о том, какие они охуенные родители?!

Ее крик спугнул спящих на иве сов.

— Что с тобой происходит, Роксана? — мягко спросил Люциус после небольшой паузы. — Учителя говорят, что ты очень рассеянна, твои оценки оставляют желать лучшего, с одноклассниками ты не ладишь, Северус видел, как ты сжигала мои письма, теперь этот нелепый побег из школы. Что случилось? — Люциус по одной снял перчатки и теплыми мягкими руками сжал ее ладони, прерывая ее изуверство над свертком. — Мне ты можешь рассказать все, ты же знаешь.

Роксана мучительно улыбнулась и окинула набухшими от слез глазами небо, облизав губы.

Во имя Мерлина, ну что она могла ему сказать?

«Люциус, Сириус Блэк, отщепенец и предатель, напоил меня, трахнул и сбежал, а я влюбилась в него, как последняя идиотка. А еще попыталась убить его и чуть не рехнулась от ужаса, когда у меня это почти получилось. А еще с моим телом что-то происходит, в тот день у меня полезли перья из ногтей. И мы с Блэком не предохранялись, так что мне страшно, вдруг я забеременею? Ах да, мои родители — расисты, но я люблю их, черт возьми, и мне плохо, потому что им срать на меня с высокой елки. А ты, мой брат, мой самый любимый брат, убил моего лучшего друга у меня на глазах. И одноклассники ненавидят меня, потому что они думают, будто я такая же, как ты. И я ненавижу себя за это!»

Можно себе представить выражение лица Люциуса после этих слов.

Роксана шмыгнула красным носом (на улице было жутко холодно) и опустила взгляд на коробочек.

— Что это? — спросила она, стараясь увести разговор в сторону, и даже выдавила из себя улыбку. — Крысиный яд?

Люциус терпеливо улыбнулся, мягко отобрал у нее сверток и легко коснулся его волшебной палочкой.

— Ты в своем репертуаре, дорогая, — вздохнул он, одним движением снял бумагу и открыл темную бархатную коробочку. На зеленой подушке лежала, свернувшись змейкой, платиновая цепочка. Переплетение тончайших нитей вилось стебельком, чтобы в конце распуститься хрупким, почти прозрачным платиновым цветком, на кончике лепестка которого капелькой чистой воды сверкал бриллиантик. Казалось, дунь на него — и он упадет в грязь...

Мама берет ее на руки. Руки у нее теплые и шея тоже. Роксана прижимается к этой шее, и щеке холодно от цепочки...

— Как это? — сипло спросила она, таращась на мамино главное украшение и из последних сил стараясь сохранить невозмутимость.

— Тебе ведь уже семнадцать, милая, — Люциус бережно поднял старинный кулон из теплого бархатного ложа и опустил качающийся цветок Роксане на ладонь. Она инстинктивно дернулась, почувствовав холодное прикосновение. — И “слеза вейлы” теперь должна достаться тебе.