Миссия поворошил комбинезоны. Верхние потемнели от дыма и копоти, став больше серыми, чем белыми. Но в ящике их были десятки. Он вспомнил новых парней в Ай-Ти. Создавалось впечатление, что там решили одеть половину бункера в белое, а вторую половину заставить сражаться между собой. Бессмыслица какая-то. Если только идея не заключалась в том, чтобы убить всех.

— Убить, — пробормотал Миссия. Он прошлепал по воде вдоль полок к другому ящику. — У меня идея получше. — Он отыскал нужную корзину — ему и Кэму выдали кое-что из нее всего два дня назад. Миссия вытащил из корзины мешок. — Не хотите немного подработать?

Джоэль и Лин подошли взглянуть, что он там нашел, и Миссия показал им прочный пластиковый мешок с серебристой молнией и лямками для переноски.

— Сможете поделить триста восемьдесят четыре чита, — пообещал он. — Все, что у меня есть. Хочу нанять ваш тандем.

Носильщики направили лучи фонариков на черный мешок в руках Миссии. Черный мешок, предназначенный для переноски вдвоем.

Миссия сел на прилавок и расшнуровал свои полуботинки. Они промокли насквозь, и носки тоже. Он снял их, чтобы избавиться от сырости в мешке, а заодно и от лишнего веса. Носильщик всегда помнит о весе. Лин протянула ему белый комбинезон — дополнительная предосторожность. Миссия скинул синий комбинезон носильщика и натянул белый, пока Лин смотрела в другую сторону. Потом надел пояс с ножом.

— Вы уверены, что согласны на такое? — спросил он.

Лин помогла ему просунуть ноги в мешок и обернула внутренние ремешки вокруг лодыжек.

— А ты уверен? — спросила она, затягивая ремешки.

Миссия рассмеялся, но живот у него сводило от волнения. Он выпрямился и дал им затянуть верхние ремешки под плечами.

— Вы поесть успели?

— За нас не волнуйся, — ответил Джоэль.

— Если станет поздно…

— Голову опусти, — велела Лин и застегнула молнию снизу вверх. — И не разговаривай, пока мы не скажем, что можно.

— Мы станет отдыхать каждые минут двадцать, — сказал Джоэль. — Если пойдем в туалет, прихватим тебя с собой. Сможешь размяться и напиться.

Лин застегнула молнию до его подбородка, помедлила, затем поцеловала кончики пальцев и коснулась его лба — он множество раз видел, как близкие и священники благословляли так умерших.

— Да поднимутся твои шаги к небесам, — прошептала она.

Миссия успел заметить ее улыбку в свете фонарика, прежде чем мешок застегнули до конца.

— Или хотя бы до верхней диспетчерской, — добавил Джоэль.

Они вынесли его на лестницу по коридору, и носильщики расступались перед мертвецом. Некоторые касались Миссии через мешок, оказывая ему уважение, а он старался не вздрагивать или не кашлять. Ему казалось, что дым заперт в мешке вместе с ним.

Джоэль шел первым, и это означало, что плечи Миссии были прижаты к его плечам. Он лежал лицом вверх, тело покачивалось в такт их шагам, а ремешки под мышками тянули в противоположную, непривычную сторону. Ему стало удобнее, когда они вышли на лестницу и начали долгое восхождение по спирали. Ноги опустились, и кровь больше не приливала к голове. Лин, шагая несколькими ступенями ниже, тянула свою половину его веса.

Когда они покинули хаос нижней диспетчерской, им овладели темнота и спокойствие. Носильщики не разговаривали — берегли дыхание и держали мысли при себе. Джоэль взял быстрый темп. Миссия ощущал это по легкому раскачиванию своего тела, подвешенного над стальными ступенями.

Постепенно подъем становился все более неприятным. Причина была не в том, что дышать становилось тяжело — еще учеником он научился управлять дыханием во время долгих подъемов. Не раздражала его и жесткость пластика, прижатого к лицу. Ни темнота: его любимыми рабочими часами как раз и были сумерки, когда он оставался наедине со своими мыслями, пока остальные спали. Ни резкий запах пластика и дыма, ни раздражение в горле или боль от ремешков.

Причина заключалась в неподвижности. В том, что его несли. В том, что он стал ношей.

От врезавшихся в плечи ремешков руки стали неметь. Он покачивался в темноте, вслушиваясь в топот ног по ступеням и тяжелое дыхание Джоэля и Лин, тащивших его наверх. «Слишком тяжелой ношей», — решил он.

Миссия подумал о матери, носившей его столько месяцев: ей некому было довериться и некому ее поддержать. Пока отец не узнал, что она ждет ребенка, а к тому времени было уже поздно прерывать беременность. Хотел бы он знать, как долго отец ненавидел этот комок в ее животе, как долго хотел вырезать из него Миссию, словно раковую опухоль. Миссия никогда не просил, чтобы его так несли. И не хотел, чтобы кто-либо снова так его нес.

Ровно два года назад. В тот день он в последний раз испытал чувство, что он для кого-то обуза. Два года с тех пор, как он доказал, что слишком тяжел даже для веревки.

Он тогда плохо завязал узел. Но его руки дрожали, а сквозь слезы узел был плохо виден. И когда он распустился, натянутая веревка прошлась ему по шее, оставив кровоточащую рану. Больше всего он сожалел, что спрыгнул с низкой лестницы в механическом, закрепив веревку на трубах под потолком. Если бы он спрыгнул с лестничной площадки, то развязавшийся узел уже не имел бы значения. Падение убило бы его гарантированно.