Т. открыл конверт. Внутри был сложенный лист бумаги и цилиндр, покрытый блестящим белым материалом.

— Валик фонографа?

— Точно, — подтвердил гороховый. Т. развернул бумагу и прочёл:

Ваше Превосходительство господин Победоносцев!

В ответ на ваш запрос спешу сообщить следующее. Насколько мне известно, учение тибетских лам никак специально не объясняет того обстоятельства, что красивые юноши часто склонны к мужеложству. Как частное лицо, однако, могу предположить следующее. При жизни большинство мужеложцев страстно устремляется к красивым мальчикам, ибо таков идеал подверженных этому пороку. Когда же порок достигает такого накала, что захватывает самую сердцевину человеческого существа, даже смерти бывает мало, чтобы охладить сей пыл, и он переносится в следующую жизнь, где обыкновенно сбывается самое сильное желание, не исполненное в прошлой — и, таким образом, грешник сам перерождается своим бывшим идолом. Однако при этом обнажается вся обречённость круговорота человеческих устремлений: тот, кто ранее усмыкался за смазливыми юношами, становится объектом нечистого интереса сам. Поистине, какова тщета — что есть краса юности, как не источник угрозы для зада? И так, Ваше Превосходительство, из жизни в жизнь.

К сему прилагается записанная на барабан фонографа тибетская старинная песня «Как согрешил я ртом, в тот год мой лама помер». Поёт йогин Денис Быкососов, традиция Бон.

Примите и проч. Урган Джамбон Тулку VI

— Валик повреждён, — сказал гороховый господин озабоченно. — Видите, эта длинная царапина? На ней щёлкает, но слушать можно. Что-то очень странное — низкое мычание и шорох. Но на душе сразу делается тревожно.

Т. секунду подумал.

— Вы сказали, что этот медиум состоит в сношениях с Победоносцевым. Вы имели в виду…

— Нет, что вы, — сально улыбнулся гороховый. — Просто фигура речи. Обер-прокурор Победоносцев увлекается спиритизмом, и контакты ламы Джамбона с ним носят строго профессиональный характер. Лама ведёт сеансы как спирит. Тем не менее я решил сообщить вам об их знакомстве.

— Спасибо, — помолчав, сказал Т. — А этот лама действительно хороший медиум?

— В спиритических кругах утверждают, что в Петербурге ему нет равных. Он якобы способен не только вызывать духов, но ещё и читать в сердцах и видеть помыслы…

— И это так и есть, — раздался вдруг тихий, но отчётливый голос, — разумеется, в определённых пределах…

Т. и гороховый господин обернулись одновременно.

В дверях стоял невысокий плотный мужчина с обритой наголо головой, довольно молодой, в тёмно-красной рясе такого цвета и покроя, что, выделяя его среди одетых по-городскому людей, она в то же время не привлекала к нему слишком пристального внимания, напоминая немного вычурное и яркое летнее пальто. В одной руке он держал завёрнутую в газеты и перевязанную бечёвкой картину приличных размеров, другой перебирал крупные деревянные чётки.

— Господин Джамбон, — сказал Т. — Я не ждал вас так рано — мы, кажется, назначили на десять.

— Как вы догадались, граф, возникли новые обстоятельства.

И лама кивнул на горохового. Тот взял со стола свой котелок и напружинился, приготовившись не то к драке, не то к бегству.

— Я слышал вашу беседу с этим господином, граф, — сказал лама, — поэтому к вам претензий не имею. К вам, сударь, — лама повернулся к гороховому, — у меня тоже нет вопросов, как не может их быть к волку за то, что он крадёт телят. Однако мне нужны эти материалы, поскольку их ждёт клиент. Вы позволите…

Джамбон подошёл к столу, взял с него валик фонографа и адресованную Победоносцеву записку, сложил их обратно в конверт и сунул в карман своей пальтообразной рясы.

— Деньги в сумке на зеркале, — сказал Т. — Там империалы — возьмите сколько нужно и ступайте…

Эти слова были адресованы гороховому господину, который успел переместиться к самой входной двери. Тот не заставил просить себя дважды — звякнув несколько раз монетами, он поклонился Т., вышел из номера и закрыл за собой дверь.

Т. повернулся к ламе и сделал виноватое лицо.

— Сударь, позвольте принести вам самые искренние извинения, я в ужасной растерянности… Поверьте, это недоразумение — я не давал никаких распоряжений касательно вас.

Лама Джамбон поставил портрет на стул и сказал:

— Пустое, граф, — я уже говорил, к вам претензий нет. Это вы должны извинить, что я беспокою вас раньше, чем было назначено. Пришлось самому нанимать шпиков, чтобы проследить за этим воришкой. Вы не передумали проводить опыт?

— Я? Нет… Если, конечно, после случившегося…

— Пока ничего не случилось, — сказал Джамбон. — Взаимоотношения моих клиентов друг с другом меня не касаются, и я никогда в них не вмешиваюсь. Итак, вы готовы?

— В общем да, — ответил Т. — Я, правда, не вполне себе представляю…

Джамбон вынул из кармана маленький ножик, перерезал стягивающую портрет бечёвку, разрезал бумагу и, словно кожуру, стянул газетную упаковку на пол.

Т. увидел поясной портрет Достоевского — тот был изображён в натуральную величину, в академической и несколько официозной манере — с тем щедрым добавлением волос, подкожной мускулатуры и здорового румянца, на которые никогда не скупится благодарное потомство.