«Это же директор банка, про него Кнопф говорил, — подумал Т. радостно. — А ключ — от курантов вечности… Всё-таки завёл, пострел».

Рядом с покойником лежал небольшой кожаный саквояж жёлтого цвета — он был прямо на пути, и Т. задел его ногой, чуть об него не споткнувшись. Саквояж с неожиданной лёгкостью поехал прочь по льду.

«Должно быть, вся эта равнина усеяна разнообразными кадаврами, которые стремились воскреснуть, но не смогли…»

Он оглянулся.

«А у меня, кажется, выйдет…»

Трёхголовая собака была уже не видна. По телу прошла последняя волна страха, а потом Т. заметил, что красная полоса заката погасла.

Стало быстро темнеть. Удары ветра сделались резче, вокруг понеслись хлопья снега, и вскоре разбушевалась самая настоящая метель.

Теперь не было видно ни зги. Напор дувшего в лицо ветра стал очень сильным, и Т. почти не продвигался вперёд; оставалось только надеяться, что ветер точно так же отбрасывает назад трёхголового пса, если тот ещё пытается за ним гнаться.

На секунду ветер достиг непреодолимой мощи — и вдруг Т. буквально вылетел из снежного облака в синий летний вечер.

Он потерял равновесие и упал в траву. Коньки, только что прочно сидевшие на ногах, сами соскочили и уехали в снежное облако, оставшееся за спиной, после чего это облако, закрутившись, превратилось сначала в смерч, потом в узкий столб снежного праха и исчезло без следа.

Было почти темно. Т. лежал на траве недалеко от кирпичных развалин. Ужасно болела голова, саднила оцарапанная пулей рука, но всё же он был цел.

Бросок бомбы оказался точным — при взрыве Т. попал в мёртвую зону, и его не задело.

Монахам повезло меньше. Все чернецы были мертвы — их иссечённые осколками тела лежали вокруг Т. по радиусу от точки взрыва, как лепестки страшного цветка смерти, центром которого был он сам. Поодаль валялся Варсонофий — здесь он выглядел не так, как на льду. Кровавый след за его телом показывал, что он пытался уползти, но сил хватило ненадолго. Под его повёрнутым в траву лицом натекла большая лужа крови, где размокал теперь клобук.

Т. поднялся на ноги, посмотрел туда, где исчез снежный вихрь, и вдруг заметил в траве что-то жёлтое. Прихрамывая, он подошёл ближе и увидел тот самый саквояж, который валялся на льду возле мёртвого банкира-часовщика. Саквояж не был заперт — открыв его, Т. увидел ровные столбики завёрнутых в бумагу монет.

«А это кстати, — подумал он, — я ведь поиздержался…»

Когда он вышел на дорогу, уже совсем стемнело. Он чувствовал страшную, неземную усталость — словно на его плечах висело коромысло со свинцовыми вёдрами, полными воды из Стикса.

Вскоре на тракте появился огонёк — это был керосиновый фонарик на оглоблях телеги. Т. встал в самой середине дороги, чтобы мужик увидел его издалека и не испугался. Подъехав, телега остановилась.

— Подбрось, братец, — сказал Т. — Награжу.

— Куда свезти, барин?

— В Петербург. И быстро, братец, быстро.

Мужик немного подумал и кивнул. Т. забрался в телегу и накрылся скомканной попоной, лежавшей поверх сена.

Через несколько минут езды, когда его уже морило в сон, мужик спросил:

— А в Петербурге куда, барин? Он большой.

— К Достоевскому, — ответил Т. решительно.

— Достоевскому? — удивился мужик. — Шутить изволите, барин. Достоевский уж сколько лет как померли.

— Врёшь…

— Вот те крест, барин.

— Тогда в гостиницу. В самую лучшую, на Невский.

— Сделаем.

«Однако, какой-то слишком удобный и вежливый мужик, — думал Т., засыпая. — Словно он последние десять лет каждый день выезжает на дорогу в надежде подобрать барина, только что переправившегося через Стикс. Верно, толстовец… Впрочем, в русском человеке всегда есть тайна, так почему бы не найтись такому именно мужику? Следовало бы, конечно, поработать над образом. Задуматься, как он рос, как влияли на его душу великие события в жизни нашего Отечества… Или лучше просто дам ему золотой, и ну его к чёрту, в самом деле».

Ариэль стоял у большой белой тумбы с какими-то чёрными рукоятками и жарил яичницу на сковородке, под которой пылало ожерелье из весёлых голубых огоньков. На нём было исподнее фиолетового цвета и стёртые кожаные шлёпанцы.

Т. стоял у него за спиной. Он не знал, где находится, но понимал, что быть здесь ему не положено и Ариэль сердится на него за незваный визит. В таких обстоятельствах почти не оставалось надежды тронуть демиурга за живое, но выбора не было, поэтому Т. говорил горячо и искренне, не выбирая выражений: