Бодров машинально оглянулся на рыдающую женщину, потом стиснул зубами мундштук трубки и посмотрел на распростёртую Тори. У него тоже было сердце, и оно тоже рвалось из груди, но он не имел права выпускать его на волю. Только не сейчас. Потом он посмотрел ещё на одну фигуру, распростёртую сломанной куклой у самой стенки, и губы его невольно скривились в брезгливой усмешке - вот ты где, тварь, затеявшая всё это. И как тебе нравится? Вот так валяться? С безучастным ко всему взглядом? Сломанной игрушкой мирозданья? А после он увидел и Вольнова, и зубы вновь сжались на мундштуке трубки. Негоже, когда умирают молодые и сильные. Ох, негоже... И Бодров сделал то, что казалось ему в такой ситуации самым простым и естественным - он начал не спеша раскуривать трубку, прикрыв повлажневшие глаза. Если бы кое-что было в его власти, то он бы делал это вечно. Лишь бы не встречаться глазами с Еленой, чего-то от него ждущей и на что-то ещё надеющейся.

И тогда над двумя отчаявшимися людьми вдруг словно ветерок прошёлся - освежающий, полный любви и ласки. И показалось им, что их даже поцеловали - Бодрова по-мужски, в щёку, а Елену любя всем сердцем, прямо в губы. Но миг, и всё пропало. Осталось лишь ощущение мимолётности. Того же поцелуя...

Бодров встряхнулся, повернулся к Елене, чтоб кое о чём её спросить, да так и замер с открытым ртом. Та улыбалась. Счастливо и радостно. С мокрыми от слёз глазами...

Баев очнулся, было какое-то временное отключение организма. Ему такое не нравилось, но вот поделать он ничего не мог. Надо, значит, надо. Организму видней.

Он осмотрелся и поразился.

107