И особенно - о нём...

Гонгвадзе застонал и прерывисто, хрипло задышал, Елена бросилась к нему, мгновенно позабыв и о себе, и о сотрясающих её рыданиях, и о том, что едва не разбились.

– Как вы, Ираклий Георгиевич?
– наклонилась она над шефом, с невысказанной надеждой и болью всматриваясь в такое знакомое, но отчего-то вдруг сразу, одномоментно постаревшее лицо. Она чисто женским движением подобрала волосы, рассыпавшиеся по плечам, и всмотрелась ещё раз. Свет от торчащего рядом фонаря был резким, с чуть желтоватым отливом, и поэтому казалось, что кожа лежащего какого-то неестественного, мёртво-жёлтого оттенка. Или не казалось?.. И действительно всё так плохо?

Гонгвадзе пошевелился, глухо простонал и медленно открыл глаза. Было видно, что ему трудно, больно, и что он с трудом приходит в себя. Но вбитый в подкорку, под кожу, подсознание опыт оперативника имел на сей счёт иное мнение.

– Где мы? Что с людьми?.. Что с ним?

Елена моментально поняла, о ком речь.

– Не знаю, Ираклий Георгиевич, ничего не знаю, - она всхлипнула.
– Люди в танках с ума посходили, вы меня вытащили, и вот мы тут... Приземлились... Чуть не разбились, правда... Ох... Да что ж такое-то?...

Слов не хватало, не находилось точных, они крошились и комкались, превращаясь в итоге в междометья и ненужные сейчас эмоции, банальные слёзы и всхлипывания. Елена элементарно растерялась, а мысли о Киме вообще вводили в самый настоящий ступор. Где он? Что с ним? Жив ли?!.. Ни о чём другом думать женщина не могла, да и не хотела.

Гонгвадзе опять прикрыл глаза, так было легче, темнота успокаивала, и боль вроде бы чуть-чуть отпускала.

– Лена... Слышишь?

– Я здесь, Ираклий Георгиевич...

– Ранили меня и, по-моему, крепко ранили, так что... Соберись, девочка, негоже расслабляться... Прежде всего связь... Вызывай сюда всех, кого сможешь, оперативников в первую очередь... Хотя я сам! Активируй свой трэк, а то мне и руку не поднять, онемело всё... Готово?

– Сейчас, Ираклий Георгиевич, сейчас... Чёрт!

Она торопилась, спешила и поэтому руки дрожали, не попадали в нужные кнопки и комбинации. Ругая себя последними словами, Елена собралась, натыкала нужный код и поднесла руку с трэк-браслетом чуть ли не ко рту шефа. Но даже в таком состоянии она сделала всё правильно, вышла именно на дежурного по Сектору, а не на кого-нибудь второстепенного, необязательного в такой ситуации человека. Свою подругу, например. Стресс в данном случае заставил как раз собраться и адекватно принимать те решения, что необходимы в первую очередь.

– Кто это?
– Гонгвадзе говорил медленно, затуманенно смотря на Елену. Та опять к нему наклонилась, и полностью заслонила льющийся от фонаря свет. Над головой женщины будто нимб образовался, лица совершенно не видно, лишь волосы в обрамлении чего-то радужного, струящегося. Или это у него в глазах всё так расплывается? Вон и картинку с трэк-сигнала еле видит.
– Дежурный? Да, я, Гонгвадзе... Срочно поднимай опергруппу и в Институт Биотехнологий... Отставить! Они же там вляпаются по незнанию, прямо в пасть... Так. Поднимай их и направляй сюда, по маяку этого трэка. Дальше! В непосредственной близости от института потерпели катастрофу два флайтанка, медиков давай, спасателей и прочих спецов, сам знаешь. Что? Уже был сигнал и уже отреагировали? Тогда тревогу по Сектору и императив категории "УГРО". Да, первой степени. Угроза жизни более чем... О-о, маймуни бавшвеби!..

Он дёрнулся, глаза закатились, из уголка губ потянулась тонкая струйка крови, и Елена чуть не взвыла.

– Дежурный! Срочно бригаду медиков, Ираклий тяжело ранен! Да откуда я знаю, где мы находимся! Где-то рядом с этим чёртовым институтом! Найдёте по маяку, я его включаю. И, умоляю - быстрее!

Она с тоской и опять чуть не плача огляделась по сторонам - дома вокруг немые, кое-где, правда, свет, но в остальном пустынно, - и вновь всё внимание к Гонгвадзе.

– Ираклий Георгиевич! Вы меня слышите?
– не в силах отвести взгляда от этой полоски крови, прошептала Елена, с ужасом осознавая, что вообще осталась сейчас одна в таком, на первом взгляд, многолюдном и всесильном городе. Потом осторожно приобняла голову Гонгвадзе горячими ладонями, осторожно положила к себе на колени, и, беззвучно плача, начала гладить по волосам, шепча, как в тумане:

– Не уходи, хороший мой... Не уходи... Не уходи... Пожалуйста...

Где-то вдалеке послышался вой сирены. И где-то в той же стороне видны были отблески пламени, жадного, беспощадного. Наверное, один из танков рухнул куда-то в пригород. Как ни печально, но Елену это заботило мало, она машинально раскачивалась и всё гладила, гладила лежащего в беспамятстве мужчину по волосам, глотая слёзы и продолжая шептать, как молитву:

– Не уходи, не уходи... Пожалуйста...

Оставалось лишь надеяться, что тот внемлет, прислушается к этой молитве-призыву, найдутся у него силы и причины задержаться на этом свете. Оставалось лишь ждать. И надеяться...

Сколько она так сидела? Минуту? Десять? Полчаса?.. Не имела понятия, время стало совершенно абстрактным символом, да оно и к лучшему, потому что вдруг, неожиданно, в одночасье, - и вокруг уже суетятся люди, и кто-то ненавязчиво, но твёрдо помогает подняться на ноги, делает ей инъекцию, и Елена словно из омута выныривает, из глухой тишины вырывается - возникли из небытия и звуки, и запахи, и образы, и пришло ощущение той самой реальности, которую она потеряла сто лет назад. Сразу и одномоментно изменилось всё. Елена будто очнулась, осмысленно огляделась, пришла в себя, увидела Гонгвадзе, которого загружали на антиграве в медблок стоящего рядом спас-модуля, рванула было к нему, но её зачем-то удержали. Женщина раздражённо скинула руку, гневно обернулась, но узнала держащего и обмякла, сразу став безропотной и послушной.