— Мы не просто знали, мы обо всем докладывали наверх. А потом выяснилось, что по поводу нашего фигуранта губернатору звонил лично первый вице-премьер правительства и требовал допустить «Инкойл» к участию в залоговом аукционе. Так что не заставляйте меня, Владимир Васильевич, произносить вслух-то, что нам с вами ясно и понятно без всяких слов. Зачем ставить друг друга в неловкое положение?

Они еще поговорили о Ломакине, и Лузгин ахнул, узнав, о чем подлец Ломакин умолчал: сибнефтепромовскую нефть он выкупил не за свои, а за чужие деньги, и не вернул пока, и счетчик тикает, что вполне может быть связано напрямую с причинами Валькиного похищения в Тюмени и сумасшедшей его ненавистью к Махиту, которая на самом деле есть страх, и больше ничего.

— Как быстро этому дадут ход?

— А кто вам сказал, что дадут? Покажем, кому надо, он и поступит, как положено.

— Агамалова валите…

— Никто его валить не собирается.

— Сам уйдет, полагаете?

— Полагаем.

— Чем он вам… насолил? Объясните. И кому все это надо? Только, пожалуйста, не говорите — стране, государству.

— А зачем говорить? — ободрился майор. — Вы сами и сказали.

— Чтобы компанию американцам не продал?

— Есть же умные люди…

— И вы уверены, что вся эта история с убийством сорвет сделку, уже практически одобренную всеми?

— Не всеми, — сказал Сорокин, — далеко не всеми.

— Да плевать американцам на какого-то там Вольфа. Он даже не еврей, а немец по крови. Американцы ради барыша на все пойдут не глядя.

Майор повертел чашечку на блюдце и сказал, что он с американцами работал, знает их неплохо. Во многом они беспринципные люди; в бизнесе сожрут любого и не крякнут, но у них есть свои представления о репутации: на наш русский взгляд, весьма наивные, но прочные. Увертки от налогов — это семечки, почти международный спорт, а вот убийство, притом доказанное, есть уголовная статья, не имеющая срока давности. Поверьте мне, американцы разбегутся без оглядки, как только из могилы потянет запашком.

— А как же с Агамаловым? После того, как вы… Он что, останется президентом, но компанию не будет продавать?

— Ему тоже скандал ни к чему. И не останется, и продаст…

— Кому надо. Но не американцам?

— Нет, не американцам. По крайней мере, уж точно не этим.

— Опять страну спасаете?

— Привычка, — сказал майор и рассмеялся.

— Бумаги давайте, — сказал Лузгин и подписал их, не читая.

Пока они беседовали, Лузгин выкурил пять сигарет — посчитал заломленные на угол окурки в блюдце, предоставленном майором взамен отсутствующей пепельницы. Пять сигарет — невелика цена за смену руководства в крупной нефтяной компании, подумал он, вполуха слушая Сорокина: тот что-то говорил приятное и легкое о людях, с которыми приятно и легко работать. Майор был сух и невысок, смотрел на Лузгина свободно, но с уважительной дистанции, в кресле сидел прямо, и было видно, что ему совсем не трудно держать гвардейски тренированную спину. Зарядкой, что ли, подзаняться, спросил себя Лузгин, наперед прекрасно зная, что из этого выйдет на практике.

— Вас отвезти? — предложил Сорокин.

Лузгин сказал майору, что прогуляется пешочком.

В «Сибнефтепроме» его обыскались. Пацаев принялся ругаться: мол, надобно звонить, предупреждать… Лузгин сказал, что был в «конторе» на допросе, и Боренька приник, умерил голос: как бы там ни было на самом деле, но Лузгин числился в героях (его публично обнимал сам Агамалов) и своими показаниями способствовал борьбе с новым для города и потому ставшим ужасно модным в разговорах международным терроризмом, а Боренька все модное ценил.

— Поехали, — сказал Пацаев, — жена Вольфа согласилась дать тебе интервью.

— Она еще здесь? — изумился Лузгин.

— Здесь, — с веселой кровожадностью проговорил Пацаев, и они полу-бегом рванули к лифту. Навстречу им привычно шествовали по своим делам нарядные сотрудники компании, здоровались и нет, и вдруг Лузгин подумал, что он единственный и в этом коридоре, и в этом лифте, и в этом вестибюле — знает о том, что уже произошло и что еще произойдет, и очень скоро; знает, что железная метелка перемен пройдется по ним и сломает и вышвырнет многих, таких сейчас уверенных в себе, своем благополучии и важности.

Вдова жила в гостинице компании — не в новой ломанно-многоэтажной, построенной удобно возле центрального офиса, а в старой деревянной, так называемой «канадке», на другом краю города, где селили нынче только самых отборных гостей. На одной из улиц Пацаев вдруг засуетился, глянул на часы и приказал шоферу «подвернуть». Схватив большой пакет, стоявший у него в ногах, Боренька рявкнул коридорным басом: «Успеем, я сейчас», и побежал вразвалку за угол.

— К бабе, — уважительно сказал шофер.

— К какой такой бабе? — спросил Лузгин, не скрывая недовольства: то мы опаздываем, видите ли, то к бабе заезжаем средь бела дня с авоськой.

— А вы не знаете? — Водитель повернулся и рассказал Лузгину, что женщина, с которой много лет назад Пацаев попал в автомобильную аварию, была парализована, муж с ней развелся, и Боренька Пацаев купил ей однокомнатную квартиру, нанял сиделку, возил по докторам, и каждый день все эти годы… Какая же ты сволочь, выругал себя Лузгин, и ни черта не понимаешь в людях. И еще он решил, что попросит, чтобы Бореньку не увольняли. И непременно позвонить, хотя бы позвонить — сегодня же, как только он освободится.