— Давай, — сказал Лузгин. Что он сможет — старый, маленький и кривоногий Валька — против этих шестифутовых амбалов, увешанных умным оружием, уверенно и крепко, ноги на ширине плеч, стоящих под прикрытием брони? Весь ужас в том, что сможет, пусть даже один-единственный раз, как тот парень в «Империале», и тогда здесь будет хуже, чем в деревне Казанлык.

Ломакин вернулся от ларька, неся в руках стаканы. Позади него двигался эсфоровский патруль, судя по наружным причиндалам — офицер или сержант и два солдата: оружие наизготовку, лица — каменные, глаза шныряют по сторонам, и на их фоне — вдохновленная выпивкой ломакинская развеселая рожа, остатки рыжих волос клочками торчат из-под шапки… Картина мира, нечего сказать, двадцать первый век во всей красе. Солдат, что шел поближе к Лузгину, посмотрел на него долгим взглядом, словно выделяя из толпы, и Лузгин приподнял свой стакан. Солдат покивал головой, улыбнулся, внятно выговорил:

— С Новым годом!

— Отгребись, — спиной к нему громко произнес Ломакин. Солдат опять заулыбался и кивнул.

— Послушай, Валька, — сказал Лузгин, грызя сыроватое мясо, — когда все это кончится, ты чем вообще займешься? Снова нефтью торговать?

— Не знаю, — ответил Ломакин. — Сначала пусть деньги вернут. Там посмотрим.

— А если не вернут? Останешься с Земновым? Вас рано или поздно кончат, это и ежу понятно.

— Там посмотрим.

— Нет, ты мне скажи! — Лузгин не унимался. — Ты мне можешь обещать, что если — да, если все получится, ты возьмешь деньги и уедешь к семье в свою Венгрию? Вообще уедешь, насовсем?

— Ты сначала мне деньги верни.

— Я? — обозлился Лузгин. — Ты что, совсем одурел? Вы меня о чем просили? Запись сделать. Я ее сделал? Сделал. Какие ко мне-то претензии?

— Еще никто не слушал, что там назаписано.

— Я слушал. Понял? Слушал! Там все записано, что надо, открытым текстом. Ну, почти.

— Послушаем, посмотрим…

— А не пошел бы ты, — сказал Лузгин, и его голос был на удивление спокоен. — Видеть тебя больше не хочу. И не звони мне, понял?

— Звонить придется, — так же спокойно произнес Ломакин. — Даже если там, на пленке, все что надо, потребуется бумагу писать. Ну, что запись сделана тобою, в таких-то обстоятельствах, для книги, без принуждения, и голос подтвердить.

— Чей голос?

— Старика. Что это, ну… считаешь нужным передать… Как важное открывшееся обстоятельство.

— Кому передать?

— Сорокину, майору твоему. Он, кстати, про бумагу и сказал. Иначе запись силы не имеет. В смысле юридической.

— Я ничего писать не буду, — сказал Лузгин, вытирая руки бумажной салфеткой, — и вообще, отдай мне диктофон.

— Не дергайся, — сказал Ломакин, — все нормально, Володя. Сам подумай: все — нормально. Старика жалко? А он, подумай, Вольфа пожалел?

— Это другое.

— Ничего подобного. Тебе, кстати, пора, уже четыре. Да не кисни ты, Вовка, не кисни! И пошли ты всех…

— Начиная с тебя?

— Меня не надо, — сказал Ломакин, — я хороший.

У входа во Дворец колыхался пикет из размахивавших плакатами и кричавших визгливыми голосами толстых теток в пуховых платках и кожаных, до колен, одинаковых куртках. Когда Лузгин поднимался по ступенькам, он краем глаза ухватил направленный в него сердитый взгляд одной из них. Почувствовав контакт, тетка заорала, замахиваясь на него своим оружием, напоминавшим обклеенную бумагой фанерную лопату: «Правда, правда пиши! Почему правда не пишешь?». Лузгин подумал: на своих-то мужиков, поди, не замахнешься и рта не разинешь — сразу зарежут, джигиты… А еще он отметил, что никто из «голубых» пикет не охранял: знали, что женщин не тронут, как бы хамски, развязно они ни вопили. И тут он узнал тетку, кричавшую ему о «правде». Лузгин подошел к ней, преодолевая отпор недобрых темных глаз, назвался и сказал, что он приходил к ней один раз со стариком и что Анечка нашлась, они были не правы, извините, и как там Алик и его дела. «Убили, — ответила женщина. — Твои убили». И снова крикнула: «Правда пиши!».

В раздевалке Лузгина отловили две худые юные девицы из пресс-центра и чуть ли не под руки повлекли на второй этаж, где в большой комнате с овальным столом его ожидало подрастающее поколение журналистов. Лузгин числился героем — еще не награжденным, но объявленным, и предстояло соответствовать. Работавший с ним следователь подобный ход событий уверенно предполагал и при последней встрече без нажима, но четко напомнил Лузгину о данной им подписке о неразглашении. «А что же мне тогда рассказывать?» — обиженно спросил Лузгин. «Про мужество и стойкость ветеранов», — посоветовал следователь, намекая, что личная скромность в данной ситуации пойдет на пользу и следствию, и Лузгину: скромность украшает и не разглашает.

Первый же вопрос, заданный ему, вполне мог бы стать и последним, чисто и конкретно завершающим дискуссию:

— Как вы относитесь к профессии журналиста?

Лузгин пришел в профессию баснословно давно, в эпоху относительного социального равенства (пусть даже равенства в бедности), и совершенно не думал о том, сколько денег эта профессия ему принесет (сколько положено, столько и принесет). С тех пор прошло почти сорок лет, и вторую половину этого, очень короткого, срока он жил и работал уже в другую эпоху, в другой стране, жестоко расслоившейся и указавшей прессе ее истинное место (без обид).

— Давно и крепко не люблю, — сказал Лузгин, — но ничего другого делать не умею. — И обратил внимание на то, что ни один из журналистов эту его кровью и потом, всей жизнью выстраданную фразу себе в блокнот не записал.

Майор Сорокин попросил его о встрече на третий день после того, как Лузгин передал диктофон Ломакину. Голос у майора был не начальственный, не должностной, но настойчивый — как у старшего товарища, которого товарищ младший должен слушаться. Место встречи тоже было выбрано по-свойски: в местной «конторе». Дескать, приходите запросто, вы же наш друг и соратник, увидите, как чекисты живут…