— Хм… — Рай почесал в затылке. — Не знаю, Лёсс. — Каким-то образом парень умудрялся произносить имя с удвоенной «с» да ещё и через «ё», чему и остальных приучил, но девушка устала поправлять каждого встречного и смирилась. Да и что ей, так и не назвавшейся по давнему, определённо утратившему актуальность совету Сладкоежки Евдокией, до какого-то прозвища! Хотят обращаться к ней как к Лёсс — пусть обращаются. Дуня уже и на Лауретту была согласна.

— Жаль, — вздохнула девушка. С фотографии почти серьёзно на мир взирал заключённый сто сорок четыре собственной, как говорится, персоной. Всё же воображение и глаза Дуню не обманули.

Мимолётный знакомец и источник совсем уж нежданных неприятностей устроился на картинке не в одиночестве. Рядом стоял мужчина лет сорока или постарше — за время странствий девушка так и не превратилась в физиономиста. Однако и она легко заметила, что двое на фотографии очень и очень похожи. Не как капли воды, точно Ненеше и Линн (да и близнецы нельзя сказать, что были от и до одинаковыми), не как фантастические клоны или двойники и не как отражения в каком-нибудь зеркале времени, вовсе нет. Если на чистоту, мужчина и юноша имели немало различий, никак не связанных с возрастом, но что-то в обоих было такое общее, присущее только семье. Оно спокойно и уверено говорило: эта парочка — близкие родственники, скорее всего — отец и сын. А приверженность к одному стилю в одежде и сходные черты лица лишь усиливали подозрения.

Оба русоволосые: отец потемнее, сын посветлее. Оба сероглазые, оба прячущие на самом донышке серебристый лёд — трезвый ум, холодный расчёт, необходимая жёсткость, оправданная беспощадность. И вместе с тем готовые вспыхнуть счастливыми, задорными улыбками, таившимися в морщинках: у старшего те были явно выраженные, глубокие, у младшего — только наметившиеся, но видимые любому. Эти двое умели радоваться жизни… наверное, потому, что им хватало в ней забот и тревог.

— А как же они оказались на стене? — сообразила Дуня. — Ты же говорил, что сюда вешали только посетителей.

Странно, на железнодорожной ориентировке заключённый сто сорок четыре выглядел ярче, цветастее что ли — словно в церковный витраж заглянуло закатное солнце. В том и другом изображении имелась своя прелесть, и девушка не могла определиться, каким ей случайный встречный нравится больше — представительно-серьёзным или бесшабашно-шкодливым. Одно хорошо — ни там, ни там он не был серым, будто припорошенным пылью, каким он всего на мгновение показался в камере. Уж лучше тем, металлически-бездушным, когда юноша пугал нечаянную гостью и помощницу выдуманными зверствами!

— А нам её подарили, — пожал плечами Рай. — Был тут один типчик. Сказал — мол, если оставим фотку, нам она удачу принесёт.

— И как?

— Может — и принесла. Откуда ж мне знать, почему к нам валом валили и простые работяги с массовкой, и актёры с самой великой Матальдой во главе, и денежные мешки. Вдруг и впрямь дело в талисмане? А, возможно, «Дракон и Роза» — лучшее кафе Эстрагона… — он, талантливо выдержав драматическую паузу, подмигнул Дуне. — Но наиболее вероятный ответ, боюсь, куда прозаичнее. Хозяйка выбрала правильное место — мы ж ближе всех к основной съёмочной площадке оказались, а в кино, чтобы добиться успеха, надо быть быстрым. — Парень тяжко вздохнул. — Да что нам с тех времён теперь? — Он вздохнул ещё тяжелее. — А ведь сама Матальда звала меня к себе поваром! Эх… Но как я мог свою глупую сестрицу с племяшами бросить? Она не захотела уезжать. Триль-Триль… Небо! Знал бы папаша, чем его любимая дочурка занимается, сначала б меня кастрировал за недогляд, а потом всех мужиков в городе. И, пожалуй, был бы прав.

Пять стандартных… Дуня не очень понимала смысл этого слова, но, понаблюдав житьё-бытьё местных, решила, что год здесь не так уж отличается от года в родном мире или года в мире Сладкоежки и Вирьяна… Пять стандартных лет назад, сразу же после отъезда главной съёмочной группы «самой грандиозной кинокартины вселенной», город напрочь отрезало от внешнего мира. Отрубило связь, перестали приходить челноки с орбиты — Эстрагон не имел своего космопорта. Вообще-то и космовокзала, или как уж это называется, тоже — челноки садились в пустыне, которой являлась планета, у самой черты города. Там же мог приземлиться средних размеров (их Дуня тоже не знала) звездолёт, однако никто там не приземлялся, к глубокому сожалению всё ещё надеявшегося на что-то населения. Так вот и получилось, огромная территория по сути оказалась меньше огородика в самой захудалой из деревенек сэра Л'рута — границы давили на путешественницу между мирами.

Вроде бы, что до них — открытых границ и дорог вовне — девушке, которая вышла за пределы замка странноватого рыцаря всего три раза? Один раз от скуки, второй — от неудовлетворённого любопытства и неумения просчитывать события на несколько шагов вперёд. Третий — из-за страха. Она сбегала от жениха… но… отсутствие рамок позволяло, если не быть, то ощущать себя свободной! Да и странница сбежала от Вирьяна, а ведь в Эстрагоне тоже было от кого бежать — только некуда, действительно некуда. Ибо настоящая жизнь, цивилизация существовала далеко за рубежами солнечной системы, в которой волей случая очутился Эстрагон.

Единственный город на планете, построенный благодаря мимолётной прихоти, а не острой необходимости. Здесь снимали историческое кино, и Эстрагон был всего лишь декорацией, которая вдруг стала домом для тысяч людей. Они в сплошных песках нашли воду, что и позволило превратиться из заднего плана в реальное поселение. Тут искали счастье, работу, любовь, славу, деньги, себя… Кто и что находил, трудно сказать. По крайней мере, у всех возникало желание что-то делать. Люди мечтали превратить городок в туристический центр, в который будут стремиться из самых дальних, никому неизвестных галактик. А рекламой послужат фильмы, творимые здесь. Жители хотели превратить пустыню в зелёные тропики, для чего уже почти хватало и специалистов, и спонсоров, и просто романтиков. Эстрагонцы намеревались… Всё резко закончилось, задрожало и исчезло, словно мираж, подобный тем, что снимали кинокамеры. И никто не знал ответа, отчего так случилось.