два часа сна, большая порция кофе из Старбакса и укол пенициллина.

Когда ты так молод, когда тебе еще только предстоит встретиться со всеми

испытаниями, о которых ты и помыслить не можешь, твоя стойкость не знает границ.

И вот здесь-то он бы хотел поменяться с ними местами.

Странно было хоть в чем-то превозносить людей. Будучи двухсот-с-лишним-летней

Тенью, Трез давно смотрел на этих бесхвостых крыс как на низший, причиняющий

неудобства мусор планеты, как муравьи на кухне или мыши в подвале. Вот только людей

уничтожать не разрешалось. Слишком грязно. Проще терпеть их, чем рисковать

разоблачением своего рода и убивать их просто для того, чтобы освободить парковочные

места, избавиться от очередей в супермаркете и почистить свою ленту на Фейсбуке.

https://vk.com/vmrosland

И все же вот он, до боли в груди жаждущий очутиться в шкуре любого из них, хоть

на час или два.

Беспрецедентно.

Но опять-таки, они не менялись. Он изменился.

Моя королева, тебе пора уйти? Скажи мне, если это так.

Когда воспоминания принялись тиранизировать его мозг, он прикрыл глаза и

подумал: Боже, только не снова. Он не хотел возвращаться в клинику Братства... к

постели его возлюбленной Селены, к своей смерти изнутри, когда она испустила дух.

На самом деле, впрочем, он никогда не уходил от этих событий, хоть дни календаря

и свидетельствовали об обратном. Прошло больше месяца, а он все еще мог вспомнить

каждую деталь той сцены, от ее мучительного дыхания до паники в ее взгляде и слез,

катившихся по их лицам.

Его Селену поразила болезнь, изредка встречавшаяся среди членов ее священного

класса. Во всех поколениях Избранных некоторые из них страдали от Окоченения, и это

была ужасная смерть - твой мозг оставался живым в замершей оболочке тела, без способа

сбежать, без лекарства, способного помочь, и никто не мог тебя спасти.

Даже мужчина, любивший тебя больше самой жизни.

Когда сердце в груди Треза пропустило удар, он уронил руки, покачал головой и

попытался вернуться в реальность. В последнее время он страдал от этих незваных

приступов, и они становились все более частыми, а не редкими - что заставляло его

беспокоиться за собственное душевное здравие. Он слышал поговорку, что время лечит

любые раны, и проклятье, может, для других людей так и было. Но для него? Его скорбь

переродилась из раскаленной добела боли в начале, в агонию столь горячую, что она могла

соперничать с пламенем ее погребального костра, а затем в хронический замкнутый круг

воспоминаний, который все быстрее и быстрее вращался вокруг неприкрытой оси его

потери.

Собственный голос эхом отдавался в его голове: Я правильно тебя понял? Ты

хочешь, чтобы это... закончилось?

В последние моменты Селена уже не могла говорить. Им пришлось полагаться на

придуманную ранее систему коммуникации, которая предусматривала, что у нее до самого

конца сохранился контроль над собственными веками: один раз моргнуть - "нет"... два -

"да".

Ты хочешь, чтобы это закончилось...?

Он знал, каким будет ее ответ. Прочел его в ее измученном, отрешенном, тусклом

взгляде. Но это был один из тех моментов в жизни, когда тебе хочется быть абсолютно и

стопроцентно уверенным.

Она моргнула один раз. И потом еще раз.

И он оставался рядом с ней, когда лекарства, остановившие ее сердце и даровавшие

необходимое облегчение, забрали ее.

За все свои годы он не мог и вообразить такого мучения. С обеих сторон. Он не мог

бы придумать худшей смерти и в ночном кошмаре, и он просто не мог осознать, что ему

придется кивнуть Мэнни, разрешая укол и крича в голове, пока его любовь угасала, и что

он останется один до конца своих ночей.

Единственным утешением было то, что ее страдания закончились.

Единственной реальностью было то, что его страдания лишь начинались.