Эх, сейчас бы к Сильверстову заглянуть. Он футбол смотрит. Посидеть с ним, поболеть, по пиву пропустить. У него рыбка сушенная вкусная.

С этими мыслями я поднялся на последний этаж, и позвонил в родную коричневую металлическую дверь. Сейчас она мне показалась вратами в ад. Я уже чувствовал запах карвалола и больничных бинтов.

Открыла Ира. Вид утомленный. В руках книга. Что-то философское, интеллектуальное. Пробовал я читать эти книжки. Ну, не заходит. Не по адресу литература. Все эти Кастанеды, Борхесы и Корчкины.

Я занес пакеты, закрыл дверь, обнял любимую и поцеловал. Дети даже не выглянули папу встретить. Одна вся в уроках сидит, испанский учить стала самостоятельно. Зачем ей испанский в наших волжских землях, добиться не можем. Сын за просмотром сериала завис. Очередные «марвеловские» комиксы смотрит. «Железный кулак», что-то про каратистов.

Я заглянул в комнату.

Мамочка сидела на тахте, подложив под голову две подушки, и закутавшись в одеяла. Царица кочевого племени. Рядом с тахтой стояла табуретка и стул. На табуретке - аппарат для измерения давления. На стуле - коробочки с таблетками, флаконы со спреями, градусник и вязание, очередные носки, которые никто носить не будет.

– Что случилось?

– Давление скачет, как белка. Да в голове шум постоянный и бормотание какое-то, - грозно насупив брови, сообщила мамочка, и тут же потянулась за манжетом тонометра. Рядом лежала раскрытая толстая тетрадь, исписанная цифрами.

– Каждые двадцать минут меряет, и записывает, - сказала Ира, когда я вошел на кухню.
– Ужинать будешь?

За ужином она мне рассказала, что мамочка приехала к нам надолго. Недели на две минимум. На этот раз она решила идти в частный медицинский центр, поскольку терапевт с ней возиться не захотел, сказал «в больницу ехать надо». А она в больницу не хочет. Сегодня уже у двух врачей побывала, сдала кучу анализов, сделала капельницу с витаминками, а на завтра записалась к кардиологу и пульманологу. И уже сетует, что денег мало, но они с отцом все посчитали - на первые обследования хватит, а потом они получат деньги за квартиру, и раскрутятся.

Родители у меня живут в деревне с тех пор, как на пенсию вышли. Родовой дом получили по наследству, и обосновались в нем крепко. Пенсию получают, да квартиру в городе сдают, выходит приличная сумма. Жить можно. А тут решили на эти деньги лечиться. Вернее, мамочка решила, а папа не сумасшедший, чтобы с ней спорить.

Вечер прошел уныло. Я перетащил ноутбук на кухню и включил сериал «Падающая вода», мистическая штучка, вполне в нашем вкусе. Из запасов достал бутылку красного сухого вина. Пить пришлось подпольно. Если мамочка увидит, устроит концерт, что «все мы алкоголики», «от запаха винного ее тошнит», и все в таком духе. Чтобы совсем антуражно получилось, пили из горлышка, передавая по-партизански бутылку.

Спать легли рано. Закрылись у себя.

Стас и Светка из детской комнаты не вылезали. Когда-то это были их совместные хоромы. Там стояла двухъярусная кровать, на первом уровне сейчас Света спала. А второй пустовал. Стас в большой комнате ночевал, но когда мамочка заняла его тахту, перебрался назад, на второй этаж.

***

Ночью проснулся от непомерной тяжести в районе груди. Словно самосвал разгрузил тонну щебня прямо на ребра. Дышать тяжело. Глаз не открыть. Веки свинцовые. И душно. Не вздохнуть. С трудом делаю первый вздох, и чувствую запах. Нутряной, одуряющий запах свежих выпотрошенных внутренностей. К горлу подкатывает тошнота. Я не могу этим дышать. Что за черт? Сейчас блевану, только я не могу открыть рта. Если даже меня стошнит, то все останется внутри меня.

Это, наверное, ночной кошмар. И надо срочно проснуться. Тогда все исчезнет. Пройдет. Для этого надо пошевелиться, сбросить с себя это странное оцепенение. Но я не могу пошевелиться. Тело меня не слушается. Это не мое тело. Я просто присутствую в нем. Я гость в этом чужом мне теле?

Новое ощущение. Я не один. В комнате кто-то есть еще. И это вовсе не Ира. Я слышу ее. Она мирно посапывает рядом со мной, и ничего не чувствует. Она счастливая. В ее мире сейчас нету этого ужаса.

Этот чужой стоит рядом с кроватью, и всматривается в меня. Я слышу его тонкое дыхание. Он словно и не дышит совсем. Но этот взгляд. Он липкий, ощупывающий. Чужой словно приценивается к куску мяса на витрине. Брать или не брать. И этот кусок мяса - я.

Я с трудом дышу. Пот проступает отовсюду. Простыни становятся мокрые. Скоро их можно будет выжимать. Человек не может так потеть.

Давление на грудную клетку усиливается. Меня вдавливает в матрац. Я порву его своим телом, и окажусь нанизан на пружины.

Я пробую открыть глаза. Не выходит. Я не могу поднять веки.

И слышу бормотание. Тихое невнятное бормотание, точно кто-то произносит себе под нос слова молитвы на чужом языке.

Чужой рядом с кроватью шевелится. В застоявшемся душном воздухе комнаты рождается движение. И вдруг он исчезает.

Я чувствую это. Пропадает этот тошнотворный кишечный запах, и спальня заполняется прохладой.

Я дергаюсь вверх, и словно выныриваю из проруби.

Глаза открываются. Я сижу на кровати. Вокруг темнота. Слева Ира тихо спит. Из большой комнаты доносится равномерный храп мамочки.

И больше никого. И ничего.

Что это было? Какой страшный и реалистичный сон. Засыпать вновь отчаянно не хочется. Что если этот сон вернется? Пережить его вновь, это ужасно.

Я встал и направился на кухню. Во рту сахара образовалась.