За что?
вернуться

Солженицын Александр Исаевич
Шрифт:

В. Б

Отстрадала, замолкла, отмучилась и уходит, строга и бледна, боль познавшая самую жгучую, из несчитанных тысяч — одна. Ее волосы спутаны черные, ее бледные руки, как лед. Исказило страданье упорное отзвучавший, измученный рот. Но идут еще толпы бескрайние по дорогам нужды и тоски, и перо выпадает в отчаянье из моей неумелой руки. 1940. Магадан

Палач

Мне все равно, кем был палач, пока он не был палачом. Все то, чем жил, что сделал он — перечеркнул он топором. И если верили ему за то, чем он когда-то был — своею собственной рукой он это прошлое убил…

«В отбросах рылся человек…»

В отбросах рылся человек, такой оборванный и грязный, что ты взглянула краем век и мимо поспешила сразу. А он взглянул тебе вослед с такою силою презренья, что ты за сотни долгих лет не смоешь пятен осужденья. 1939–1941. Магадан

«На межу сегодняшнего дня…»

На межу сегодняшнего дня я ступила вечером одна. Были годы — камень и песок. Как сложить куски моих дорог? Как собрать, поднять, соединить — не связать, а в целое срастить? Я сказала детству: — Помоги! — Отозвались сверстники мои: голоса пробились, как ручей, от истоков жизненных путей. Я сказала юности: — Приди! — И она откликнулась — людьми. И они заполнили разрыв, берега времен соединив. Я сказала зрелости: — А ты? — И пришли товарищи, седы, и, к плечу притронувшись плечом: — Что стоять? — сказали мне. — Пойдем!

Больничное

Старуха одна умирала в больнице. Мечтала о воле, а вышло не так: не выпало доли домой воротиться — свезли умирать в лазаретный барак. Лежала она на больничной постели. Тяжелое, крупное тело ее, как будто на смех, неудобно одели в мужское, негодное бабе белье. Лежала старуха и все шевелила своей онемевшей, чужою рукой. И жгучее горе ей щеки мочило никем не утертой тяжелой слезой. Старалась поймать она встречные взгляды. Поймав, улыбалась. Улыбка была такою просящей, как будто пощады искала и помощи чьей-то ждала. А речь не давалась ей. Трудно срывалось нечеткое слово, мешались слога. Старуха, волнуясь, напрасно старалась яснее сказать — и никак не могла. За окнами стлалась степей бесконечность в некрупных увалах, в унылых песках. Кончалась короткая жизнь человечья, как малая речка в безводных степях. Тоска наши души тисками сжимала. Был тяжек покой лазаретного дня. И только старуха, что здесь умирала, глядела сквозь стены в родные края. И видела то, без чего невозможно, казалось, ей здесь, в чужине, умирать… Но чем мы могли в этих стенах острожных помочь ей, и что мы могли ей сказать?! Немногого, правда, бедняга хотела: домой свои старые кости снести. Мечтала о воле, да вот — не успела! Свобода замешкалась где-то в пути. Не мы ей могли приказать торопиться, привесть к умирающей бабке ее… Старуха одна умирала в больнице. Подумаешь, дело! Зароют — и все. Карлаг

«И мы виноваты, и нам исправлять…»

И мы виноваты, и нам исправлять былое — сегодняшним делом. Но тот, кто сегодня захочет солгать — напрасно он выжил! Его оправдать ничто бы теперь не сумело.

«Они мне дали, что могли…»

Они мне дали, что могли: постель, вниманье, пищу. Но я была с другой земли и в их сегодня — лишней. У горя — грубые бока, тяжелый взгляд и поступь. Пойми сама, как далека, побудь недолго гостьей.

«Привыкнув жить среди изгоев…»

Привыкнув жить среди изгоев, как мы войдем под мирный кров, лишая веры и покоя того, кто к правде не готов? Но, ран полученных не пряча, открыв истоптанную грудь, не в силах поступить иначе, мы все ж пойдем в обратный путь. Науке жизни доверяя, в ней до конца не усомнясь, кулисы виденных окраин мы приподнимем, не таясь. И все, что пряталось подспудно, чего, казалось, в мире нет, — одной лишь совести подсудны, мы грубо вытащим на свет. Пусть рвутся лживые хоругви, открыв измену и обман, — мы верим в острый нож хирурга, любых касающийся ран. Товарищ! Труден путь скитанья, не нам сидеть у очага. Пойдем назад не для свиданья, пойдем на поиски врага. Таков наш путь. Иного нету. И не пристало выбирать тому, кто совестью поэта обязан видеть — и не лгать. Колыма

«Мои стихи шагали по этапам…»

Мои стихи шагали по этапам, Не спали ночь под нарами тюрьмы. Их трудный путь страданьями впечатан В нагую, злую почву Колымы. …Такой простор, что мыслью не охватишь, Такая даль, что слово не дойдет. Зачем ты здесь? Какого бреда ради Несешь, склонясь, безликий этот гнет? Идешь в метель, в отрепьях и опорках, От голода почти не человек, И брезжит чуть осадок боли горький Из-под твоих отекших век. Идешь, согнув ослабшие колени, Как труп, как тень, из года в год подряд — И сквозь тебя в спокойствии отменном Твои друзья и родичи глядят. Так нет же, нет! Тебя должны увидеть Таким, как есть, в упряжке коробов, У вахты стынущим, бредущим без укрытья, На трассе поднятым под реплику «готов». Кем сломлен ты? Кто выдумал такое? Как смеют там принять твои труды?.. Взрывай, мой стих, условный мир покоя, Стеною поднятые льды. Своей стране, родной Стране Советов, Скажи все то, что видено, что есть, Скажи с бесстрашием поэта, Родных знамен хранящим честь. Сломав запрет, усталость пересилив, Пройди страну отсюда до Москвы, Чтоб нас с тобой однажды не спросили: «А почему молчали вы?» Колыма

«О любви — шепчут или поют…»

О любви — шепчут или поют. От боли — кричат или стискивают зубы. О мертвых — или молчат, или говорят полным голосом.

«Мы шли этапом. И не раз…»

Мы шли этапом. И не раз, колонне крикнув: «Стой!» — садиться наземь, в снег и в грязь приказывал конвой. И, равнодушны и немы, как бессловесный скот, на корточках сидели мы до окрика: «Вперед!» Что пересылок нам пройти пришлось за этот срок! И люди новые в пути вливались в наш поток. И раз случился среди нас, пригнувшихся опять, один, кто выслушал приказ и продолжал стоять. И хоть он тоже знал устав, в пути зачтенный нам, — стоял он, будто не слыхав, все так же прост и прям. Спокоен, прям и очень прост, среди склоненных всех стоял мужчина в полный рост, над нами, глядя вверх. Минуя нижние ряды, конвойный взял прицел. «Садись! — он крикнул. — Слышишь ты?! Садись!» — Но тот не сел. Так было тихо, что слыхать могли мы сердца ход. И вдруг конвойный крикнул: «Встать! Колонна! Марш! Вперед!» И мы опять месили грязь, не ведая куда. Кто — с облегчением смеясь, кто — бледный от стыда. По лагерям — куда кого — нас растолкали врозь. И даже имени его узнать мне не пришлось. Но мне — высокий и прямой — запомнился навек над нашей согнутой толпой стоящий человек.