Шрифт:
* * *
Я помню зипун и сапожки Веселой сафьянной гармошкой, Шушукался с ними зипун: «Вас делал в избушке колдун, Водил по носкам, голенищам Кривым наговорным ножищем И скрип поселил в каблуки От весел с далекой реки! Чтоб крепок был кожаный дом, Прямил вас колодкой потом, Поставил и тын гвоздяной, Чтоб скрип не уплелся домой. Аленушка дратву пряла, От мглицы сафьянной смугла, И пела, как иволга в елях, Про ясного Финиста-леля!» Шептали в ответ сапожки: «Тебя привезли рыбаки, И звали аглицким сукном, Опосле ты стал зипуном! Сменяла сукно на икру, Придачей подложку-сестру, И тетушка Анна отрез Снесла под куриный навес, Чтоб петел обновку опел, Где дух некрещеный сидел. Потом завернули в тебя Ковчежец с мощами, любя, Крестом повязали тесьму — Повывесть заморскую тьму, И семь безутешных недель Ларец был тебе колыбель, Пока кипарис и тимьян На гостя, что за морем ткан, Не пролили мирра ковши, Чтоб не был зипун без души! Однажды, когда Растегай Мурлыкал про масленый рай, И горенка была светла, Вспорхнула со швейки игла, — Ей нитку продели в ушко, Плясать стрекозою легко. И вышло сукно из ларца Синё, бархатисто с лица, Но с тонкой тимьянной душой… Кроил его инок-портной, Из желтого воска персты… Прекрасное помнишь ли ты?» Увы! Наговорный зипун Похитил косматый колдун! * * *
Усни, мой совенок, усни! Чуть брезжат по чумам огни, — Лапландия кроткая спит, За сельдью не гонится кит. Уснули во мхах глухари До тундровой карей зари, И дремам гусиный базар Распродал пуховый товар! Полярной березке светляк Затеплил зеленый маяк, — Мол, спи! Я тебя сторожу, Не выдам седому моржу! Не дам и корове морской С пятнистою жадной треской, Баюкает их океан, Раскинув, как полог, туман! Под лыковым кровом у нас Из тихого Углича Спас, Весной, васильками во ржи, Он веет на кудри твои! Родимое, сказкою став, Пречистей озерных купав, Лосенку в затишьи лесном Смежает ресницы крылом: Бай, бай, кареглазый, баю! Тебе в глухарином краю Про светлую маму пою! * * *
Как лебедь в первый час прилета, Окрай проталого болота К гнезду родимому плывет И пух буланый узнает, Для носки пригнутые травы, Трепещет весь, о стебель ржавый Изнеможенный чистя клюв, На ракушки, на рыхлый туф Влюбленной лапкой наступает, И с тихим стоном оправляет Зимой изгрызенный тростник, — Так сердце робко воскрешает Среди могильных павилик Купавой материнский лик, И друга юности старик — Любимый, ты ли? — вопрошает, И свой костыль — удел калик Весенней травкой украшает. * * *
У горенки есть много таин, В ней свет и сумрак не случаен, И на лежанке кот трехмастный До марта с осени ненастной Прядет просонки неспроста. Над дверью медного креста Неопалимое сиянье, — При выходе ему метанье, Входящему в углу заря Финифти, черни, янтаря, И очи глубже океана, Где млечный кит, шатры Харрана, И ангелы, как чаек стадо, Завороженное лампадой — Гнездом из нитей серебра, Сквозистей гагачья пера. Она устюжского сканья, Искусной грани и бранья, Ушки — на лозах алконосты, Цепочки — скреп и звеньев до ста, А скал серебряник Гервасий И сказкой келейку ускрасил. Когда лампаду возжигали На Утоли Моя Печали, На Стратилата и на пост, Казалось, измарагдный мост Струился к благостному раю, И серафимов павью стаю, Как с гор нежданный снегопад, К нам высылает Стратилат! Суббота горенку любила, Песком с дерюгой, что есть силы, Полы и лавицы скребла И для душистого тепла Лежанку пихтою топила, Опосле охрой подводила Цветули на ее боках… Среда — вдова, Четверг — монах, А Пятница — Господни страсти. По Воскресеньям были сласти — Пирог и команичный сбитень, Медушники с морошкой в сыте, И в тихий рай входил отец. «Поставить крест аль голубец По тестю Митрию, Параша?» «На то, кормилец, воля ваша…» Я голос из-под плата слышал, Подобно голубю на крыше, Или свирели за рекой. «Уймись, касатка! Что с тобой? Покойному за девяносто…» Вспорхнув с лампады, алконосты Садились на печальный плат, И была горенка, как сад, Где белой яблоней под платом Благоухала жизнь богато. * * *
Ей было восемнадцать весен, Уж Сирин с прозелени сосен Не раз налаживал свирель, Чтобы в крещенскую метель Или на красной ярой горке Параше, по румяной зорьке, Взыграть сладчайшее люблю… Она на молодость свою Смотрела в веницейский складень, При свечке, уморяся за день, В большом хозяйстве хлопоча. На косы в пядь, на скат плеча Глядело зеркало со свечкой, А Сирин, притаясь за печкой, Свирель настраивал сверчком, Боясь встревожить строгий дом И сердце девушки пригожей. Она шептала: «Боже, Боже! Зачем родилась я такой, — С червонной, блёскою косой, С глазами речки голубее?! Уйду в леса, найду злодея, Пускай ограбит и прибьет, Но только душеньку спасет!.. Люблю я Федю Стратилата В наряде, убранном богато Топазием и бирюзой!.. Егорья с лютою змеей, — Он к Алисафии прилежен… Димитрий из Солуня реже Приходит грешнице на ум, И от его иконы шум Я чую вещий, многокрылый… Возьму и выйду за Вавила, Он смолокур и древодел!..» Тут ясный Сирин не стерпел И на волхвующей свирели, Как льдинка в икромет форели, Повывел сладкое «люблю»… Метель откликнулась: фи-ю!.. Параша к зеркалу все ближе, Свеча горит и бисер нижет, И вдруг расплакалась она — Вавилы рыжего жена: «Одна я — серая кукушка!.. Была б Аринушка подружка, — Поплакала бы с ней вдвоем!..» За ужином был свежий сом. «К Аринушке поеду, тятя, — Благословите погостить!» «Кибитку легче на раскате, — Дорога ноне, что финить, В хоромах векше не сидится!..» Отец обычаем бранится. * * *
На петухах легла Прасковья, — Ей чудилось: у изголовья Стоит Феодор Стратилат, Горит топазием наряд, В десной — златое копие. Победоносец на коне, И япанча — зари осколок… В заранки с пряжею иголок Плакуша ворох набрала И села, помолясь, за пяльцы; Но непроворны стали пальцы И непослушлива игла. Знать, перед утренней иконой Она девических поклонов Одну лишь лестовку прошла. Слагали короб понемногу… И Одигитрией в дорогу Благословил лебедку тятя. «Кибитку легче на раскате, Дорога ноне, что финить! Счастливо, доченька, гостить, Не осрами отца покрутой!..» Шесть сарафанов с лентой гнутой, Расшитой золотом в Горицах, Шугай бухарский — пава птица — По сборкам кованый галун, Да плат — атласный Гамаюн — Углы отливом, лапы, меты, — В изъяне с матери ответы. Сорочек пласт, в них гуси спят, Что первопуток серебрят. К ним утиральников стопой, Чтоб не утерлася в чужой, Не перешла б краса к дурнушке, Опосле с селезня подушки, Афонский ладон в уголках — Пугать лукавого впотьмах. Все мать поклала в коробью, Как осетровый лов в ладью, А цельбоносную икону По стародавнему канону Себе повесила на грудь, Чтоб пухом расстилался путь. Простилась с теткой-вековушей, Со скотьей бабой и Феклушей, Им на две круглые недели Хозяйство соблюдать велели. И под раскаты бубенца Сошли с перёного крыльца. Кибитка сложена на славу! Исподом выведены травы По домотканому сукну, В ней сделать сотню не одну И верст, и перегонов можно. От вьюги синей подорожной У ней заслон и напередник, Для ротозеев хитрый медник Рассыпал искры по бокам, На спинку же уселся сам Луною с медными усами, И с агарянскими белками, В одной руке число и год, В другой созвездий хоровод. Запряжены лошадки гусем, По дебренской медвежьей Руси Не ладит дядя Евстигней Моздокской тройкою коней. Здесь нужен гусь, езда продолом, В снегах и по дремучим долам, Где волок верст на девяносто, — От Соловецкого погоста До Лебединого скита, Потом Денисова креста Завьются хвойные сузёмки, — Не хватит хлебушка в котомке И каньги в дыры раздерешь, Пока к ночлегу прибредешь! Зато в малёваной кибитке, Считая звезды, как на свитке, И ели в шапках ледяных, Как сладко ехать на своих Развалистым залётным гусем И слышать: Господи-Исусе! То Евстигней, разиня рот, В утробу ангела зовет. Такой дорогой и Прасковья Свершила волок, где в скиту От лиха и за дар здоровья Животворящему Кресту Служили путницы молебен. Как ясны были сосны в небе! И снежным лебедем погост, Казалось, выплыл на мороз Из тихой заводи хрустальной! Перед иконой огнепальной Молились жарко дочь и мать. Какие беды их томили Из чародейной русской были, Одной Всепетой разгадать! «Ну, трогай, Евстигней, лошадок!..» «Как было терпко от лампадок…» — Родной Параша говорит Под заунывный лад копыт. «Отселе будет девяносто…» Глядь, у морозного погоста, Как рог у лося, вырос крин, На нем финифтяный павлин. Но светел лик и в ряснах плечи… «Не уезжай, дитя, далече!..» Свирелит он дурманней сот И взором в горнее зовет, Трепещет, отряхаясь снежно… Как цветик, в колее тележной Под шубкой девушка дрожит: «Он, он!.. Феодор… бархат рыт!..» * * *
На небе звезды, что волвянки, Как грузди на лесной полянке, Мороз в оленьем совике Сидит на льдистом облучке. Осыпана слюдой кибитка, И смазней радужная нитка Повисла в гриве у гнедка. Ни избяного огонька И ни овинного дымка — Все лес да лес… Скрипят полозья… Вон леший — бороденка козья — Нырнул в ощерое дупло! Вот черномазое крыло — Знать бесы с пакостною ношей… «Он, он!.. Рыт бархат… Мой хороший!..» — Спросонок девушка бормочет, И открывает робко очи. У матушки девятый сон — Ей чудится покровский звон У лебединых перепутий, И яблоки на райском пруте, И будто девушка она В кисейно пенном сарафане, Цветы срывает на поляне, А ладо смотрит из окна В жилетке плисовой с цепочкой. Опосле с маленькою дочкой Она ходила к пупорезке И заблудилась в перелеске. Ау! Ау!.. Вдруг видит — леший С носатым вороном на плеши. «Ага, попалась!..» «Ой, ой, ой!..» «Окстись! Что, маменька, с тобой?..» И крепко крестится мамаша. «Ну вот и Палестина наша!» — Мороз зашмакал с облучка. Трущобы хвойная рука В последки шарит по кибитке, Река дымится, месяц прыткий, Как сиг в серебряной бадье, Ныряет в черной полынье, — Знать ключевые здесь места… Над глыбкой чернью брезг креста Граненым бледным изумрудом. Святой Покров, где церковь-чудо! Ее Акимушка срубил Из инея и белых крыл. Уже проехали окраи… Вот огонек, собачьи лай, Густой, как брага, дых избы Из нахлобученной трубы. Деревня, милое поморье, Где пряха тянет волокно, Дозоря светлого Егорья В тысячелетнее окно! Прискачет витязь из тумана, Литого золота шелом, Испепелить Левиафана Двоперстным огненным крестом! Чтоб посолонь текли просонки, Медведи-ночи, лоси-дни, И что любимо искони От звезд до крашеной солонки Не обернулось в гать и пни! Родимое, прости, прости! Я, пес, сосал твои молоки И страстнотерпных гроздий соки Извергнул желчью при пути! Что сталося со мной и где я? В аду или в когтях у змея, С рожком заливчатым в кости? Как пращуры, я сын двоперстья, Христа баюкаю в ночи, Но на остуженной печи Ни бубенца, ни многоверстья. Везет не дядя Евстигней В собольей шубоньке Парашу — Стада ночных нетопырей Запряжены в кибитку нашу, И ни избы, ни милых братьев Среди безглазой тьмы болот, Лишь пни горелые да гати! Кибитку легче на раскате — Рыданьем в памяти встает. Спаси нас, Господи Исусе! Но запряглися бесы гусем, — Близки знать адские врата. Чу! Молонья с небесных взгорий! Не жжет ли гада свет Егорий Огнем двоперстного креста?! * * *
Умыться сладостно слезами, Прозрев, что сердце соловьями, Как сад задумчивый, полно, Что не персты чужих магнолий, А травы Куликова поля К поэту тянутся в окно! Моя Параша тоже травка, К ее бежбровью камилавка С царьградской опушью пошла б. В обнимку с душенькой Аришей Она уснула, мягко дышит, Перемогая юный храп. Так молодая куропатка, Морошкою наполнив сладко Атласистый крутой зобок, Под комариный говорок Себя баюкает — кок, кок! Мне скажут — дальше опиши Красу двух елочек полесных! Побольше было в них души, Чем обольщений всем известных. Вот разве косы — карь и злать — Параше заплетала мать На канифасовых подушках, А далее… Моя избушка Дымится в слове на краю, — Я свет очей моих пою! Торопит кулебяку сбитень: «Остыну, гостейку будите! Уже у стряпки Василисы Полны студенцы, крынки, мисы, В печи вотрушка-кашалот, И шаньги водят хоровод, Рогульки в масленом потопе, Калач в меду усладу копит, И пряник пестрым городком, С двуглавым писаным орлом, Плывет, как барка по Двине, Наперекор ржаной стряпне! А в новом пихтовом чулане, Завялым стогом на поляне, Благоухает сдобный рай…» — Хоть пали гости невзначай, Как скатерть браная с сушил… «Ахти, касатики, остыл! — Торопит кулебяку сбитень, — Скорее девушек будите!» Уже умылись, чешут пряди, Нельзя в моленной не в обряде Поклоны утренние класть, За сбитнем же хозяин — власть, Еще осудит ненароком — Родительское зорко око! На Пашеньке простой саян, В нем, как березка, ровен стан, И косы прибраны вязейкой. Аринина же грудь сулейкой И в пышных сборах сарафан, В Сольвычегодске шит и бран. Красна домашняя моленна, Горя оковкою басменной, Иконы — греческая прорись, Что за двоперстие боролись, От Никона и Питирима Укрыла их лесная схима. Параша — ах!.. Как осень, злат, Пред ней Феодор Стратилат. Мамаша ахнула за дочкой, Чтоб первый блин не вышел кочкой, Как бы на греческую вязь По бабьей простоте дивясь. Опосле краткого канона Пошли хозяину поклоны. «Здоров ли кум? Здоров ли сват? Что лов семуженый богат, На котика в Норвегах цены, Что в океане горы пены — Того гляди прибьет суда! Как Пашенька?.. Моя — руда!» И девушка, оправя косы, Морскому волку на вопросы Прядет лазурный тихий лен. «Мои хоромы — не полон, И гости — не белуга в трюме! Без дальних, доченька, раздумий Зови подруг на посиделки!..» «Ох, батюшка, плетешь безделки, Не для Параши вольный дух!..» «Тюлень и под водою сух!.. Еще молодчиков покраше, Авось, приглянутся Параше, Не мы — усатые моржи!..» Что куколь розовый по ржи, Цвели в прирубе посиделки. Опосле утушки и белки Пошли в досюльный строгий шин. «Я Федор, Калистрата сын, Отложьте прялицу в сторонку!..» И вышла Пашенька на гонку. Обут детинушка в пимы, И по рубахе две каймы Испещрены лопарским швом. «Заплескала сера утушка крылом, Ой-ли, ой-ли, ой-ли! Добру молодцу поклоны до земли! Ты на реченьке крыла не полощи, Сиза селезня напрасно не ищи! Ой-ли, ой-ли, ой-ли! Выплывали в сине море корабли! Сизый селезень злым кречетом убит, Под зеленою ракитою лежит! Ой-ли, ой-ли, ой-ли! Во лузях цветы лазоревы цвели! Еще Федор Парасковьюшку Не ищи по чисту полюшку! Ой-ли, ой-ли, ой-ли! Поклевали те цветочки журавли! Парасковья дочь отецкая, На ней скрута не немецкая! Ой-ли, ой-ли, ой-ли! Серу утушку ко прялке подвели…» Все девушки: «Ахти-ахти! Красивее нельзя пройти Размеренным досюльным шином Речной лебедушке с павлином!..» «Спасибо, Федор Калистратыч!.. Подладь у прялки спицу на стычь!..» И поправляет паслю он, Лосенок, что в зарю влюблен. И кисть от пояса на спице Алеет памяткой девице: Мол, кисточкой кудрявый Федя В кибитке с лапушкой поедет. Запело вновь веретено… Глядь, филин пялится в окно! Не ясно видно за морозом. Перепорхнул к седым березам, Ушаст, моржовые усы… Хозяин!.. У чужой красы!.. Но вьются хмелем посиделки — Детина пляшет под сопелки То голубым песцом в снегах, То статным лосем в ягелях, Плакучим лозняком у вод — Заглянет в омут и замрет. В лопарских вышивках пимы… Чу! Петухом из пегой тьмы Оповещает ночь полати, Лежанки, лавицы, кровати, Что сон за дверью в кошелях Несет косматых росомах И векшу — серую липушу Угомонить людскую душу!