– Надо жить, Кир.

– Надо?

Он так настойчиво спросил, столько острой боли было в одном слове, что я не нашлась с ответом. Любые слова казались лживыми, не способными оттолкнуть от той пропасти, что начиналась с честного ответа. Нет, не надо.

– Все грустите, да? Все под ноги себе смотрите, - воодушевленным волнорезом голос Султана рассек общий гул. – Чего вы хотите там разглядеть, кроме грязи и своих следов? Э! Поднимите глаза! Там звезды! Надо видеть звезды! Не хочешь? Заставь себя смотреть на звезды!

– Правильно говоришь, Султан! – сорвался кто-то из старичков.

– Хватит уже ныть, да? – все больше заводился Султан. – Хватит вопросы задавать – зачем, почему. Я фильм помню. Там мальчик один умирал. Осталось ему жить пару недель. Так к нему пришли мама-папа, спросили: чего ты хочешь? Он подумал, говорит: музыку хочу слушать любимую. Рэп там, металл. А родители говорят: зачем это еще? Будешь слушать Баха, классику там. И знаете, что ответил мальчик? Уж лучше сразу умереть!

– Все верно, Султан! – Галина Ивановна не сдержалась, покинула свой диван и пошла к столу.

– Нет, а что? Неправильно говорю? – зачем-то спрашивал Султан, как будто не видел, что с ним все согласились. Кто вслух, кто головой кивал. Даже Герман одобрительно хмыкнул. – Не хочешь жить – в сторону отойди! Другим не мешай, да? Жизнь разная. Не бывает всегда прекрасная. Но жить – хорошо!

– А хорошо жить еще лучше! – Григорий Петрович вспомнил фразу из забытого фильма и старички засмеялись.

А мне стало тошно. Посиделки скатывались в пьянку. Горели свечи, ждал своего часа унылый павлин. Прерывая болтовню Кира, я ходила за шампанским, каждый раз думая, что за последний. Делать это становилось сложнее. И не потому, что я понемногу пьянела. Мне приходилось идти сквозь гул реплик, которые неслись в меня со всех сторон. Я уворачивалась от них, как от стрел, пущенных в сердце.

– …и тихо так умерла. Уж не знаю от чего, все у нее было. Уже и кровь горлом шла, а она все улыбалась, и все спрашивала у меня: «Чайку горяченького подлить?».

– … правда-правда. Мне лично ничего больше и не надо. Вот сяду я с внучатами. Они играют, у меня на сердце спокойно. Так и дожить свои дни хочу, чтобы…

– Разве я не права? Зачем ты на зиму побрилась, Любаша? Лысинка на морозе не мерзнет, а?

– …только мне не говори, Макс. Хочешь сказать, что тебя не бесит та шобла, что у тебя собралась? Ты ж одиночка по жизни!

– Говорю ж тебе, это точно был он! Я еще в своем уме. Я ему ору: «Колюня, Колюня!», а он шмыг в подворотню. Искал его, так и не нашел. И главное, следов никаких нету…

Они опомнились ближе к полуночи. Разорались, разгалделись. Будто от того, что они проворонят точное время, Новый год мог не наступить. Они вспомнили о павлине, втолкнули Верзилу в клетку с золотыми птичками, как к дикому зверю. И сгрудились вокруг, тиская в руках приготовленную шипучку. Я до последнего не верила, что получится. Он возился со всякими штуками, заводя механизм и молчал как партизан, не реагируя на бесконечные «ну как?». А спросили, по-моему, все. Кроме нас с Киром. Они не смогли замолчать даже тогда, когда закружилась стрекоза, отсчитывая секунды, когда под мелодичный звон колокольчиков повернулась клетка с совой и отчаявшийся павлин поднял, наконец, голову. И только когда веером открылся блестящий золотом хвост и петух, застывший в углу клетки, стал издавать странные звуки – вот тогда установилась тишина.

Правда, ненадолго. Полетели в расписной потолок пробки из-под шампанского, застряли в балкончиках, выдвинутых в зал, а за окном зимнюю полночь расцветили петарды. Напрасно Снегурочка с Дедом Морозом пытались привлечь всеобщее внимание, раздавая прикольные подарки, явно взятые из магазина диковинных штук – всем было до них, как до далекой звезды.

Я вышла через коридор в соседний зал, в темноту и холод, застегнув толстовку. Раньше умели строить – так всегда говорила моя мама. Меня встретила ласковая тишина. Она потекла мне в уши, нашептывая слова, которых не было на самом деле. Конечно, фейерверки, взлетающие с Дворцовой площади – это круто, но моя душа хотела видеть звезды. И стоило мне посмотреть в сторону Невы, как свершилось чудо – я их увидела. Много. С замиранием сердца я ждала, когда с небосвода отвалится и полетит вниз хоть самая плохонькая. Я точно знала, какое желание загадаю. И пусть не надеются – я не буду его думать, я скажу вслух. Я крикну так, что вздрогнут стены!

– Ждешь, когда упадет звезда?

Как ему удалось подойти так близко? Я чувствовала его дыхание, согретое спиртным.

– Жду, - призналась я.

– Я знаю, что ты собираешься загадать.

– И я знаю, что я собираюсь загадать, - эхом отозвалась я.

На небе перемигивались звезды. Мы молчали.

– Ты же собиралась написать желание на бумажке, сжечь ее и съесть, - напомнили мне.

– Глупости все это.

– А что не глупости?

– Знаешь, Макс, - я обернулась, едва не задев его. – Мне нравится версия Германа.

– Даже так?

– А что в ней плохого? Мне хочется верить, что где-то там, в космосе, по-прежнему вертится наша Земля. И там живу я. С мамой, с Антошкой. Вечно недовольная живу, даже не понимая, насколько я счастлива.

– И еще тысяча таких ты медленно умирает день за днем…

– Ну и что? Я умираю с улыбкой, без боли. И вряд ли понимаю, что происходит. И пусть я несчастлива в тысячах днях, хоть где-то я счастлива! И эта мысль меня согревает.

– Человек – странное существо. Ты счастлива в единственном мире, и даже не подозреваешь об этом. Чепуха все это. Я скорее поверю в том, что вот был мир. И его нет. И наша матушка-Земля не дни использованные отщелкивает, а отбросила раз и навсегда один отработанный и не оправдавший себя элемент. Людей. Очистится со временем и заведет себе новых, более благодарных питомцев. А мы? Случайно прилипли, как пепел к сухой пятке.