Наседкина ускользнула из-под фамильярной руки и возразила сухо:

— Я волнуюсь только до рампы. Звук оркестра меня перерождает.

Юлович продолжала, улыбаясь Светлицкой:

— Я-то было думаю: откуда это в оркестре кастаньеты взялись — как будто некстати? Ан, это наша примадонна зубками пощелкивает… Стой-ка ты, стой-ка, — ринулась она на помощь одевающейся Наседкиной, — юбка-то у тебя, мать, совсем криво повисла… Погоди, поправлю… Я тебе — сейчас…

Наседкина взглянула на нее, согбенную и хлопочущую, через плечо и уронила — совсем будто барыня горничной, даже как-то в нос:

— Спасибо, милочка.

— Милочка?!

Машу Юлович ожгло. Она вытаращила на Елизавету Вадимовну широкие глаза растерянной телки, которая в сердцах не знает, что ей — бодаться или удирать? Красноречие ей изменило. Она хлопнула ресницами, сердито фыркнула носом и выскочила из уборной, подобно буре, свирепо вея колеблющимися перьями своей кокоточной шляпы.

А Наседкина, как ни в чем не бывало, натягивала на руки длинные бурые перчатки и жаловалась Светлицкой манерно и жеманно:

— Я так устала, ног под собою не слышу, — вот до чего утомлена!

— Вам бы домой, в постельку, баиньки, — говорила Свет-лицкая, нежная, ласкающая, почти заискивающая.

— Да. А тут этот глупый ужин! Вы будете?

— Конечно. Довезти вас?

— Нет, merci. Я обещала Андрею Викторовичу, что я с ним поеду.

Светлицкая подумала с насмешливым одобрением: «Еще сегодня утром ты сказала бы: Андрей Викторович обещал мне, что возьмет меня с собою… Молодец моя Елизавета!..»

И — покатилась из уборной, шарообразная, плавная, как мяч. В коридоре ей пришлось промелькнуть мимо Маши Юлович, которая на пороге одной из уборных возбужденно говорила Ваньке Фернандову, тоже красному и злому:

— Понимаешь: я ей теперь — «милочка» оказываюсь? Какая-нибудь примадонка без пяти минут, и Марья Юлович для нее — «милочка»? А?

Фернандов огрызался:

— Так вам и надо! сами виноваты! не суйтесь с услугами — ко всякой! Удивляюсь. Годы ваши не маленькие, на театре вы зубы съели, знаменитость нажили, а не можете позабыть, что смолоду в горничных служили. У кого бант не так приколот, у кого юбка висит, — так вот вас и тянет поправить… Сама — неряшище, а вокруг других хлопочет: нельзя же! «барышни»!

— Ты-то, батюшка, что еще? — озадачилась Юлович, — я тебе — по дружбе жалуюсь, как доброму человеку, а ты на меня же распетушился?.. Ах ты, невежа!

— Мне-то, что? — за вас, Марья Павловна, обидно! Поддержать свое достоинство не умеете! Амбиции в вас нет!

— А что тебе до моей амбиции? — дурак ты!

— Чужая вы мне, что ли? — окрысился Фернандов.

Юлович осмотрела его подозрительно и погрозила толстым пальцем.

— Фернашка! Это с твоей стороны — маневры!.. Опять разуть меня собираешься? Разжалобить не надеешься, так благородным негодованием думаешь взять!..

— Нет-с, не маневры! не маневры! нет-с! — кипел маленький тенор, дергая плечами, точно хотел выскочить из самого себя. — Это вам стыдно так говорить! Какая же вы артистка, если не чувствуете моей искренности? Я за вас как старый ваш товарищ оскорблен, как член труппы, как уважающий себя артист… Ух как я эту вашу Кастрюлькину ненавижу! — взвизгнул он бабьими нотами. — Вот уж — не было печали, черти накачали! Нанесло же на нас этакую дрянь!

— Не ври, Фернашка, — серьезно остановила Юлович, — талант, большой талант.

Он перебил:

— А черт ли мне в ее таланте, если я в ней свою погибель чувствую? Вот — увидите, Марья Павловна, помяните мое слово: эта девица попала к нам, как серная кислота на платье. Разлезется и расползется от нее театр наш, как материя согнившая…

Маша Юлович молчала. Фернандов ругался.

— Талант? Талант? Эка невидаль — талант! В театре Савицкой голым талантом не удивишь: нечего нам талантом в носы-то тыкать! Ты себя в общей работе покажи, в товариществе. Если ты талант, так ты строй дело, а не разлагай, слаживай, а не разбивай!

Маша Юлович нерешительно вступилась:

— Собственно говоря, Фернашка, зря лопочешь. Мне Миликтриса эта — уж куда как не по душе, но покуда, кажется, грех про нее сказать, чтобы антриганка…

— Интриганка!

— Не все тебе равно? Цепляйся! Смола!.. Ни в чем этаком покуда не замечена…

Фернандов даже замотался как-то на месте, будто готовый сорваться со шнурка и завертеться по полу волчок.

— Как не замечена? — аж завизжал он. — Да — она вся сплетена из интриги! От нее дышит кляузою и каверзою, как от приказного крюка! На что вам факты? Мое внутреннее убеждение говорит; что дрянь, — по совести, нюхом чувствую… С тех пор, как эта госпожа у нас завелась, за кулисами ад стал. Когда это бывало? Тринадцать лет работали дружно, одною семьею, — товарищи были, друзья, закадыки, — худого слова никто не слыхал — ни от кого, ни про кого.