— Долой заставы и пошлины!

— Долой ростовщиков и проценты!

— Долой сеньоров и попов!

— Отрясаем от ног своих прах развратного Рима!

— Смерть папе! Он продал Христа сеньорам и богачам!

— Анафема иудам распятого народа!

— Анафема иродам и пилатам его!

— Не знаем мы власти иной, как от Бога.

— Народ во Христе, и в народе — Христос!

— Лишь Он, Иисус, наш король на земле и на небе!

— Мы в бой пойдем под знаменем Его!

Фра Дольчино

Да! Клянемся не знать иной власти,

Кроме правды, которою дышит к народу святыня небес!

Да не будет между нами старших и меньших!

Мы все равны, мы все братья и сестры,

И нет над нами гордой воли вождя!

— Да не будет! да не будет! — грохочут вместе с трубными взрывами фанатические голоса апостольских братьев.

— Погибель каждому, кто захочет быть выше других!

— Пусть умрет он смертью попов и сеньоров, обреченных нами мечу!

— Пусть сгорит его хижина и нива, как замки и церкви, обреченные нами огню!

— Пусть изгладится его имя в народе!

— Кто захочет быть выше нас, тот против нас!

— Наш вождь — буря Духа Святого,

Зовущая искать свободы в борьбе!

— Наше знамя — имя Иисуса,

Который трудился и был нищий, как мы!

— Так хочет Бог! Так хочет Бог!..

Фра Дольчино

Чистые жены, отрекшиеся от соблазнов плоти!

Святые сестры патаренов, не знающие мужей!

Подруги, равные нам подвигом и правом!

Поднимите знамя, вытканное вами

В бессонных мечтах о боях, сокрушающих цепи,

О крови, смывающей с мира позоры неправды,

О солнце свободы, что — там — глядите! молитесь! —

На алом востоке

Для нас зажигает победы зарю!

— Знамя!

— Солнце!

— Победа!

— Свобода!

— Так хочет Бог! так хочет Бог!

Розовым голубем взмыла над толпою и затрепетала в кровавых заревых лучах, которыми брызнул на сцену старый колдун Поджио, хоругвь патаренов. И, сжимая древко ее обнаженными руками, стояла под ее ветровым трепыханием Маргарита из Тренто — тоже вся розовая и золотая, в белом хитоне своем, с волосами, летящими с плеч по всей спине и почти до колен, будто молнийные крылья гневной валькирии, устремившейся в бой. Перед самым выходом на сцену Наседкина приподняла и вспушила свои волосы спереди надо лбом, и теперь легкого прикосновения к ним было достаточно, чтобы публике они показались какою-то львиною гривою, поднявшеюся дыбом в экстазе праведного гнева и великой страдальческой страсти… Уже никто, — даже сам Брыкаев, — не видел, да и не искал сейчас в артистке политического сходства и вызывающей портретное. Она была великолепна и страшна незаимствованною экспрессией, — прелесть и ужас опасной угрозы наплывали на зал от нее самой. Она создала тип, на который сотни сердец откликнулись каждое по-своему.

— Это Жанна д’Арк! — думали одни.

— Это Шарлотта Корде! — думали другие.

— Это — валькирия!

— Это — ангел смерти!

— Так должны были выглядеть парижские женщины-мстительницы, когда плясали карманьолу вокруг гильотины и мочили платки в крови аристократов.

И даже — в семнадцатом ряду партера — старый учитель латинского языка, шестидесятилетний человек в футляре, перегнулся в шестнадцатый ряд к сидевшему наискосок товарищу-историку:

— Она напоминает мне ту рослую и грозного вида девушку в летописи Геродиана, которая подняла в цирке бунт против Коммода и заставила его выдать Клеандра… [323]

Мощный порыв огромного и сложного голосоведения страстно владычествовал над театром, деспотически оковывая внимание, заставляя умы мыслить только звуками, в них врывающимися, поднимая и взвинчивая нервы новостью своих неожиданных правд и красот. Сотни людей тонули в оргии звука, дрожа нервами на границе истерического экстаза. Но те, кто был заранее знаком с партитурою «Крестьянской войны», теперь переживали самый острый и волнующий момент артистических ожиданий. На крыльях смело и дико сплетающейся гармонии, в вихрях инструментальных столкновений, в воплях человеческих голосов грозная мелодия хора патаренов передалась могучему сопрано примадонны и полетела вперед — навстречу восходящему солнцу — к решительному удару и венцу финала… Мешканов замер за кулисами, впервые бледный, с выпученными глазами и раскрытым ртом. Елена Сергеевна в директорской ложе невольно пода-лась вперед к барьеру, и сапфировые глаза ее сверкали с побелевшего как мел лица. Аухфиш скорчился в кресле и низко опустил голову, сжатый страхом, как молодой наездник перед главным препятствием скачки: «Не взгляну на сцену, покуда она этого не сделает…»

Фра Дольчино кинулся к Маргарите и — по холоду руки, что сжала ее руку, Елизавета Вадимовна почувствовала, как Берлога трепещет за приблизившееся мгновение, которым решится судьба оперы, а по твердой силе пожатия — как он верит в ее голос и темперамент, как надеется, молит и одобряет: «Голубушка! не робей! Не выдай! Ты можешь! Не робей!»

А из оркестра будто поднялось облаком, придвинулось к самой рампе и стало огромным-огромным лицо Морица Рахе, и — почти страшное в холодном вдохновении повелительной воли, почти жестокое в мистическом напряжении жреческой энергии, приказывало глазами, бездонными от колдовского экстаза: «Ты сделаешь! сделаешь! сделаешь! Ты не смеешь не сделать! Вперед!»