Мы остановились на том, – продолжил он, – что меня не ценили. Только не надо об этом говорить, да еще с таким противным участием. Сильная личность, каковой я являюсь, не нуждается в сострадании. Проблема состоит в том, что людишкам не дано понять, кто рядом с ними находится. Вот, скажем, Адольф Гитлер был великолепным художником, и это исторический факт. До того как стать фюрером, он зарабатывал большие по тем временам деньги на продаже собственных картин. А в Академию художеств его не приняли, причем два раза «провалили». И он произнес слова, под которыми могу подписаться и я: «Гения может понять только гений». Как красиво и правильно сказано! – Доктор даже встал и заходил по комнате, скрестив руки на груди. – Меня, талантливейшего из врачей, запихнули в какую-то затрапезную клинику, но и там продолжали плести какие-то интриги, не давали работать…

Ну, все, хватит об этом! – капризно сказал Борис внутреннему голосу, хотя тот и так тактично помалкивал. – Давай лучше посмотрим, какие я снял гениальные фильмы. Талантливый человек – талантлив во всем. И это качество, как известно, не пропьешь. Так что имею полное право еще выпить, – с этими словами Аникеев-старший снова плеснул себе коньяка.

После этого он подключил «трофейную» цифровую видеокамеру к телевизору.

«Какая режиссура, – восхитился голос, наблюдая за тем, как на экране отпиливают голову. – А ракурс-то как выбран! Да вы просто Феллини!» [8]

– Дело не в режиссуре, – снисходительно пояснил внутреннему голосу Аникеев-старший, хотя заслуженная похвала была ему приятна. – Я – автор проекта, а это уже иная, более высокая градация.

«Мэтр, – уважительно обратился к Борису Андреевичу внутренний голос, – вы разрешите вас так называть?».

Бывший патологоанатом кивнул головой в знак согласия.

«Что вас заставило обратиться к теме смерти?»

Непризнанный гений удивился глупому вопросу:

– Начнем с того, что все иллюзия, и только смерть – реальность. Это понимали и другие великие творческие натуры. Как писал выдающийся мастер пера Афанасий Фет: «Но если жизнь – базар крикливый бога, то только смерть его бессмертный храм»…

Было видно, что доктор вошел в раж. Он выключил телевизор и снова поднялся с дивана.

– Понимаешь, – вдохновенно обратился Борис к внутреннему голосу, – Смерть, она нигде и в то же время везде. Все то, что соприкасается с ее незыблемой величественностью, превращается в прах. Когда я препарировал покойников, то думал: «Вот лежит то, что было раньше человеком. Он строил грандиозные планы, возомнил себя венцом творения, хозяином судьбы. А сейчас это жалкий кусок дурно пахнущего мяса». Лишь перед лицом Смерти проявляется истинная человеческая натура, понимаешь? Ты же видел, что на моих постановках трусы оказывались храбрецами, а отчаянные сорвиголовы – сопливыми недоносками. Можно сказать, что… – он махнул рукой и вдруг приложил указательный палец к губам. – Скажу тебе по секрету, – тихо прошептал Аникеев-старший, – завтра будет самая интересная и масштабная постановка из всех, какие здесь были. Только ты никому не говори, – Борис Андреевич засунул руку под ворот рубашки и погладил старинный железный крест, висевший у него на груди.

Снаружи донеслись какие-то звуки, заставившие мэтра приоткрыть дверь и посмотреть в коридор. Там он увидел, как Максим Фирсов обнимает лилипутку.

«Спелись, голубчики, – подумал он с неприязнью. – И эта, от горшка два вершка, недотрогу все из себя корчила… Ладно, завтра настанет момент истины.

Покачиваясь, бывший патологоанатом добрел до дивана, лег и моментально уснул.

Сергей и Женя, лежа в холоде и кромешной темноте, потеряли счет времени. Бакунин сначала шутил, подбадривая себя и девушку, потом его оптимизм иссяк, и он замолчал. Ребята находились в какой-то полудреме: темнота переливалась волнами, им мерещились огромные птицы, какой-то огонь, загадочные люди в диковинных одеждах, исполняющие под собственное пение ритмичные танцы. К огромным камням, расположенным полукругом, привязаны какие-то люди. Танцоры исчезают, только огонь пляшет на лицах пленников, искаженных нечеловеческой мукой. Отчетливо видны крупные капли пота на их лбах.

– Ты что-нибудь видишь? – прошептала Евгения. – Или это только мне мерещится?

– Вижу, – так же тихо ответил Бакунин.

Из мрака на освещаемую костром площадку выходит что-то страшное и огромное. Рты людей рвутся в беззвучном крике, и глаза расширяются от ужаса. НЕЧТО бросается к одному из людей, огромными мохнатыми руками отрывает ему голову и с жадностью начинает поедать. Обезглавленное тело бьется в агонии, и все накрывает темнота.

– Мы что, сошли с ума? – с дрожью в голосе спросила Алексеева.

– Оба, одновременно? Вряд ли, – отозвался Сергей.

Откуда-то снизу опять послышались странные звуки. С каждой минутой они становились все отчетливей. И в конце концов стали похожи на чьи-то неторопливые шаги, гулко раздающиеся в подземелье.

Древнее существо, обитающее здесь с незапамятных времен, брело по каменному лабиринту. Оно еще до конца не пришло в себя после спячки, но с каждым шагом наливалось необъятной и разрушительной силой, которой не способно противостоять ни одно живое существо в мире. Чудовище поднялось по ступеням на второй ярус подземной галереи и остановилось, поворачивая из стороны в сторону огромную безобразную голову. Оно уловило знакомый запах и свернуло в боковой коридор. Перейдя с шага на бег, теперь оно неслось огромными прыжками. Существо испытывало чувство страшного голода и стремилось быстрее насытиться. Оно замедлило бег и остановилось. Раздался треск переламываемых костей, и страшный рев сотряс подземелье. Существо отбросило далеко в сторону не понравившегося ему мертвеца и направилось дальше.