Лилипутка улыбнулась и ответила:

– Я привыкла к холоду за время работы в передвижном цирке. Приходилось спать в неотапливаемом вагончике, а иногда и вообще под открытым небом. Да и выступала я в шатре, где зимой зрители в шубах мерзли. Сам знаешь, какой наряд у цирковых артистов.

Она помялась и сказала:

– Максим, извини за розыгрыш… Поверь, ты первый, перед кем я извиняюсь.

– Тебя Борис прислал? – с прохладцей произнес Фирсов. – Сначала поручил мертвецов показать и ведьмой прикинуться, потом – в койку ко мне залезть. Что у него на этот раз? Ножик велел передать именной?

Девушка неожиданно заплакала и выбежала из комнаты.

Макс, едва осознавая, что делает, догнал лилипутку в коридоре и обнял. Ангелина попыталась вырваться с неожиданной для ее хрупкой фигурки силой, но он удержал ее и, мягко подталкивая, повел обратно в комнату. Там они сели на кровать, девушка отвернулась, продолжая тихо плакать.

– Прости, – выдавил юноша.

– Это ты меня прости, – сквозь слезы произнесла лилипутка. – Я слышала, как угрожал тебе Борис, как говорил брату, что ты всю ночь не спал, мучился и курил, и смеялся над этим. Просто мне захотелось быть с тобой рядом. У меня такое впервые…

– Если честно, у меня тоже, – тихо сказал Максим, и их губы встретились.

Потом они долго лежали, и Фирсов, любуясь ее телом, тихонько водил по нему пальцем. Легкий пушок на ногах, ямка живота, плавная выпуклость еле заметной груди – все это вновь охватило его существо неистовым пламенем желания.

– Борис сказал, что я убила акробата, – лилипутка встряхнула копной золотистых волос, и на ее детское личико набежало облако воспоминаний, – но я только защищалась. Он был пьян, приставал ко мне, хотел изнасиловать. Я отбивалась, и первое, что попалось под руку, – ножницы. Потом мне пришлось убежать из цирка и скрываться. Так я очутилась в Алексеевке, ну а дальше ты знаешь. Мне хочется вырваться отсюда, – Ангелина погладила Максима по волосам и поцеловала, – но я не знаю, как.

– Ты слышала, что рассказал Борис? – спросил Максим и плотно сжал губы. – На моей совести восемь трупов, и я у него на крючке.

Девушка приподнялась на локтях:

– Я не верю ему, слышишь? Не верю! Он мог специально все придумать, потому что ему нравится играть людьми. Ты ведь не помнишь, как убивал? Аникеев частенько забывается и разговаривает сам с собой. Он даже шутит по этому поводу. С умным человеком, – говорит, – и поговорить приятно!» Так вот, однажды я слышала, как он, напившись, хвалил себя за то, что «…ловко разыграл спектакль с этим пареньком». Я думаю, что он имел в виду тебя.

– Ты не шутишь? – взволнованно спросил Максим.

– Такими вещами не шутят. И запомни, – произнесла серьезно Ангелина, – даже если что-то и было, я все равно… буду тебя любить.

Борис Аникеев-старший сидел у себя в комнате в гордом одиночестве. Хотя он и запретил употреблять алкоголь своим подчиненным в столь ответственный момент, и сам при них не выпивал в педагогических, так сказать, целях, теперь вождь мог позволить себе расслабиться. Он подошел к бару и посмотрел на батарею пузатых бутылок. Борису и его команде не было нужды пополнять запасы алкоголя в супермаркете. Попадающие сюда и впоследствии исчезающие люди брали с собой на отдых спиртное упаковками. Все это, а также консервы, полуфабрикаты, сигареты подлежало конфискации в пользу принимающей и здравствующей ныне стороны.

Бывший патологоанатом остановил взгляд на бутылке с этикеткой «Россия».

«Хороший коньяк, – подумал Борис. – Достойный выбор достойного мужчины».

Аникеев-старший взял бутылку и прошествовал с ней к столику. Он плеснул себе в бокал благородного напитка, не спеша выпил. Потом вынул из кармана пакетик с белым порошком, зачерпнул кончиком мизинца и провел по зубам. На душе стало легко и спокойно. Все складывается как нельзя лучше.

– Все-таки нельзя не признать, что ты гениален, – сказал он вслух. – У тебя аналитический ум, а это во все времена редкость! Практически ты – вершитель человеческих судеб, Личность с большой буквы!

«Интересно, когда ты впервые ощутил свою исключительность?» – ехидно поинтересовался внутренний голос.

– Наверное, еще в школе, – ответил Аникеев-старший. – Я ведь был лучшим учеником в классе, в отличие от брата, вечного балбеса и неудачника.

Ты не просто гениален, ты трудолюбив! Ведь только трудолюбие делает из мутного алмаза таланта сверкающий бриллиант!» – воскликнул внутренний голос.

– Не надо мне льстить, – раздраженно сказал бывший патологоанатом, – да, я достиг всего талантом и упорством. Диплом об окончании медицинского института с отличием был только у меня одного из группы.

«Но тебя никогда не ценили», – произнес голос с сочувствием.

– Не надо меня жалеть! – вспылил Борис Андреевич. – Я не нуждаюсь ни в чьей жалости!

Он налил полбокала коньяка и залпом выпил.

«Коньяк так пить не принято, – напомнил голос, – нужно взять бокал в ладони, согревая его теплом рук, потом насладиться ароматом…»

– Знаю без тебя, – перебил его Аникеев-старший, – пригубить, подержать во рту, чтобы оценить букет… Скажи еще, что вкус хорошего коньяка, как правило, держится во рту до двух часов. Но такой напиток доступен единицам!