Мог ли я предположить, что в темнеющем сознании Л. отпечатается мой образ и каким-то образом Л. свяжет мое присутствие с собственной борьбой. Я в то время слишком прямо понял замысел Л., слишком доверился его решимости покончить с собой, не понимая еще, что даже этот акт был рожден его могучим инстинктом самосохранения.

Прошло около полугода, прежде чем М.И. вновь предложил мне сопровождать его в Горки. За месяцы, прошедшие с последней нашей поездки, положение вождя революции ухудшалось и - улучшалось с общей тенденцией к ухудшению.

Мы приехали под Рождество, стоял сильный мороз, нас везли в санях, под пологом.

Мы достигли дома Л. в синих морозных скрипучих сумерках. Сыпал редкий сухой снежок. В гостиной стояла елка, и Дмитрий Ильич с сестрой Марией украшали ее - Дмитрий Ильич стоял, прижав к груди картонную коробку с шариками и другими дореволюционными игрушками, а Мария Ильинична, стоя на высоком стуле, вешала шарики на ветки.

Навстречу нам вышла Н.К. и незнакомая мне дама с длинным скучным лицом.

К столу, на котором стоял большой самовар, подкатили и кресло с Л. За полгода он ссохся и пожелтел, вернее, потемнел - даже волосы на висках и бородка потемнели, словно прокуренные. Голова его покачивалась и дрожала на похудевшей шее, и ему стоило труда, взяв себя в руки, держать ее вертикально.

Но нас признал, и из невнятных звуков, которые он издавал и в которых разбирались лишь близкие, складывалось мое имя и имя М.И.

Надежда Константиновна сидела за столом рядом со мной и сказала, что Л. не раз вспоминал обо мне, он верил, что я хороший врач, и даже хотел, чтобы я приехал, но доктор Осипов был против лишних медиков в Горках, и вместо меня из Германии выписали Ферстера и Гетье, которые лишь могли констатировать состояние больного и подтвердить роковой диагноз.

После чая М.И. проверил глазное дно Л., не нашел ничего явно тревожного, затем Л. дал понять, что хочет, чтобы и я его осмотрел. Я обратил внимание на то, что Л. за последние месяцы усох и даже уменьшился в росте, словно и кости тоже обладали способностью ссыхаться. Я отметил этот факт М.И., тот улыбнулся и отмахнулся - в тот момент он выписывал рецепт.

В целом же за пределами основного заболевания я не нашел никаких следов разрушения организма, о чем сказал Л., и тот, напрягшись, понял меня и несколько раз кивнул лысой головой.

В те годы я уже увлекался проблемой компенсаторных функций человеческого организма. Упрощенно моя теория заключалась в том, что если в организме есть сильный раздражитель, угроза жизни в целом, то вторичные беды и напасти отступают, затаиваются, ожидая, чем же закончится основной бой. Л. меня интересовал в первую очередь из-за этого. И я был убежден, как бы не насмешничал М.И., что виной тому необычайно высокая умственная организация Л., сила его необычайного мозга - все, что было в Л., подлежало мобилизации на войну против паралича, который, тем не менее, побеждал. Но побеждая в главном, отступал по второстепенным направлениям.

Некоторые из моих соображений я высказывал вслух, прежде всего для Дмитрия Ильича, который весьма переживал за брата - все члены этого семейства были очень близки друг другу. М.И. меня не слушал. Он даже ушел из спальни, где я проводил осмотр. Л. как будто слушал мои разглагольствования и кивал, но, может быть, причиной тому была слабость шейных мышц.

Затем Дмитрий Ильич удивил меня, выказав полное доверие ко мне, подчеркивая, что я, по его мнению, не являюсь агентом ГПУ.

В присутствии Л. Дмитрий Ильич спросил меня, готов ли я выполнить личную и очень важную просьбу Л. Затем он пояснил, что речь идет о цианистом калии - сильном яде, с помощью которого Л. намеревался покончить с собой. Но братья сомневались, практически, во всех обитателях Горок одни слишком любили Л. и не допускали мысли о его смерти, вторые были на службе Сталина и потому - ненадежны.

Яд для Л. хранился во флигеле у Преображенского. Но тот был убежден, что в его комнате недавно кто-то провел обыск. Пакетик с ядом не был найден, но это не означало, что его не найдут в следующий раз. Поэтому Дмитрий Ильич попросил меня достать и иметь при себе цианистый калий в смертельной дозе для Л.

Мои попытки отшутиться, отговориться невозможностью даже подобной мысли - ибо она означала убийство одного из самых знаменитых людей на нашей планете, наткнулись на холодную стену отрицания.

– Никто не просит вас сыпать лекарство, - Дмитрий Ильич так и сказал "лекарство", - в рот моему брату. Об этом мы с ним сами позаботимся. Но вы должны достать лекарство и в нужный момент по моей просьбе доставить его сюда.

Не слушая более моих возражений, Дмитрий Ильич, такой милый и мягкий на вид человек, объяснил напоследок, что вряд ли возникнет нужда в моей помощи, но в таком серьезном деле братья Ульяновы не намерены были рисковать...

Слушая наш разговор, Л. пытался улыбнуться одной стороной лица, и пальцы его левой руки шевелились, стараясь наложиться один на другой, как бы репетируя сигнал о смерти.