— А Сайрус начинает злиться, когда меня заносит, — вздохнула Франческа.

— Ну, если других поводов для ссор у вас нет, то вы идеальная пара.

Франческа оглянулась — Никодимус расплывался в лукавой улыбке. Она отвела взгляд.

— Так что, доставите Сайруса к садовой башне?

— Я поговорю с магистром.

Франческа посмотрела на него снова — улыбка никуда не делась, но пропиталась горечью.

— У вас есть какие-то веские причины опасаться встречи Сайруса с ветряным маршалом?

Никодимус прошел несколько шагов в молчании.

— Наверное, нет.

— А не веские?

— Только… только изумруд… Если вы обратитесь к Селесте, мне его уже не получить.

— Да, точно, изумруд. Ваша недостающая часть. Та самая, без которой вам не бывать великим спасителем.

— Да, та самая, — обреченно выговорил Никодимус. — Та самая, которая могла бы победить Тайфона или хотя бы освободить Дейдре, когда несчастная была еще жива. И исцелить магистра, пока еще не поздно.

Эта обреченность Франческу почему-то возмутила.

— А если кто-то еще способен победить Тайфона и исцелить Шеннона?

— Я был бы счастлив.

— Но все равно хотели бы заполучить изумруд?

Никодимус помолчал.

— Почему бы нет. Без него я ущербен.

— А если ваша ущербность не беда?

— Что вы хотите от меня услышать, магистра? — В голосе Никодимуса впервые прорезалась злость. — Что я готов отказаться от изумруда, лишь бы Тайфон был мертв, а Шеннон исцелился? Разумеется, готов.

— Разумеется, — поспешно кивнула Франческа, испугавшись, что перегнула палку. — Просто интересно, каким бы вы были без этой одержимости изумрудом.

Никодимус не ответил.

— Ничего, не обращайте внимания. Просто задумалась — о том, чего нам не хватает для полного счастья.

Франческе действительно вспомнилось встреченное с досадой назначение в захолустную авильскую лечебницу. И странные уколы зависти в обществе могущественных волшебниц вроде Вивиан.

— А я думаю лишь о том, как поддержать борьбу с Тайфоном и жизнь магистра Шеннона.

— Может, я как целитель сумею что-нибудь сделать для вашего наставника?

— Может быть. Но заклятье опутало все его внутренности. Если резать, от магистра ничего не останется.

— Вы не знаете, как филигранно я режу.

Никодимус не ответил.

Франческу охватило раздражение. Слишком он закрытый, этот Никодимус, и слишком озабочен своей ущербностью. Она с трудом подавила порыв ускорить шаг и уйти подальше, чтобы не продолжать разговор.

Но она ведь здесь не ради светского трепа, нужно уломать этого сухаря отвести Сайруса в сад ветров.

— Расскажите мне лучше о ликантропах, — попросила она. — Как вас угораздило с ними связаться? Или у них исстари союз с кобольдами?

— Наоборот, — хмыкнул Никодимус. — Когда-то враждовали не на жизнь, а на смерть. Ведь у обоих предки когда-то бежали с древнего континента.

— Когда человечество спасалось от демонов во время Исхода?

— Еще раньше.

Никодимус поведал, как еще в Звездной академии проник мыслями в фолиант под названием Бестиарий и там наткнулся на воплощение древней богини Химеры. Давным-давно она бежала вместе со своими адептами с древнего континента, осела на этих землях и преобразила адептов с помощью праязыка. Одни стали кобольдами, другие гоблинами и прочими человекоподобными. А саванну и леса Химера заселяла, комбинируя праязык своих верующих с волчьим, создавая ликантропов.

— Какое-то время Химера держала своих чад в узде. Но потом горные кобольды решили прибрать к рукам и долины. Война между кобольдами и ликантропами бушевала столетиями, а затем демоны вызвали массовый людской исход из-за океана. Разобщенные химерические народы не смогли противостоять образованию новых держав, а те, объединившись впоследствии под властью Новосолнечной империи, начали истреблять химерийцев. Однако кое-кто из чад Химеры решил действовать хитростью: когда империя подобралась к саванне, каники с помощью Бестиария изменили свой праязык так, чтобы большую часть жизни проводить в человеческом обличье. У них были собственные поселения и даже небольшой город под сенью Небесного древа.

— Того самого, о котором вы говорили раньше? Долина, где вы с Шенноном скрывались после бегства из Звездной академии?

— Почти. У них была немыслимо высоченная секвойя. Как бы то ни было, их уловка сработала: империя приняла их, продолжая, между тем, изводить на корню другие ликантропские народы.

Франческа присвистнула задумчиво.

— А потом, когда империя пала, Остроземье уничтожило Небесное древо и Бестиарий?

— Именно. Вот тогда-то каники и прониклись цинизмом, считая себя с тех пор павшим народом, лишенным власти над праязыком.