– Теперь, ты готова просить прощения?
– спросил он у нее, - или мне продолжить хлестать Симон?

Единственное, что было хуже его избиения - это принудительно смотреть на то, как кто-то другой принимал наказание, которое по праву принадлежало ей. Она медленно кивнула.

– Хорошая девочка, - сказал он.

Поднявшись, он направился к распятой девушке, и освободил ее запястья и лодыжки. Осторожно спустившись с возвышения, Симон встала коленями на пол, поцеловала его голую стопу и опять встала. Наклонив голову, он очень тихим - чтобы невозможно было подслушать – голосом, прошептал ей на ухо какие-то слова. Девушка вспыхнула и улыбнулась. Она попросила у него разрешения поцеловать его руку, и он одобрил. Оставив поцелуй на середине его ладони, Симон собрала свои вещи и вышла из комнаты. Они снова оказались наедине.

Подойдя к ней, он сел на корточки, и вытащив у нее изо рта кляп, стал ждать.

– Тебе есть, что мне сказать?
– спросил он.

– Да, Сэр.

Она сделала судорожный вдох.

– Простите, что забыла позвонить, Сэр. Я сожалею, что заставила вас волноваться. Вернувшись домой, я была такой уставшей, что отправилась прямиком в кровать.

– Позвонить и сказать, что ты приехала домой, занимает всего несколько секунд. Ты моя самая дорогая собственность. Для меня, твоя ценность превыше всего, что ты можешь себе представить. Моя обязанность - защищать тебя. Ты знаешь мои правила. И тебе лучше их не нарушать.

Она ненавидела разочаровывать его. Но это была не ее вина, что она оказалась такой уставшей. Он не давал ей спать до трех утра, избивая и трахая снова, и снова. В ту ночь, только чтобы добраться до кровати, ей потребовалось собрать все оставшиеся силы. Она знала, что не позвонив, доставит ему беспокойство. Но ей казалось унизительным это отношение, как к подростку с комендантским часом. Поначалу, она отказывалась просить прощения. Ради всего святого, ей ведь двадцать шесть.

– Простите меня, пожалуйста. Я сделаю все, что угодно.

Он изогнул бровь, и она поняла, что допустила ошибку.

– Все, что угодно?

Ее желудок провалился вниз. В его личных покоях стоял черный, антикварный телефон с диском для набора цифр. Он пользовался им с единственной целью. И сейчас был именно тот случай.

Когда дверь распахнулась, она не подняла глаз. О том, кто зашел в комнату, она поняла по обуви. Черные сапоги для верховой езды. Мужские сапоги для верховой езды. Ей не следовало говорить "все, что угодно".

Вернувшись к ней, он поднял ее с пола, но не стал снимать наручники. Ее руки по-прежнему были сцеплены у нее за спиной. Сегодня он заставил ее надеть старую, школьную форму в честь того, первого раза, когда увидел ее в наручниках. Он расстегнул ее блузу, и грубо спустил материю по плечам. Впившись в ее губы, он целовал до тех пор, пока они не заныли, и не опухли. Он осыпал поцелуями ее шею, плечи, груди, оставляя за собой дорожку из синяков и следов от укусов. Толкнув ее на спину, он задрал ей юбку, сдернул простые, белые трусики по ногам, минуя белые гольфы до колен и школьные башмаки. Пробравшись в нее пальцами, он принялся расширять ее для себя, после чего, схватив за руку, перевернул ее на живот.

Она почувствовала его руки между своих ног, раскрывающие и разводящие ее плоть. Напрягшись, она простонала, когда он проник в нее сам. Он двигался в ней яростными толчками, заставляя ее задыхаться. Она не хотела стонать или кричать. Не при свидетеле, стоящим у основания кровати, с улыбкой наблюдающим за всем тем, что он с ней вытворял. Но он силой вырывал из нее эти крики. Зарывшись лицом в постельное белье, она прикусила покрывало, пытаясь заглушить звуки своего оргазма. Он продолжал проникать в ее тело, и она уже была близка ко второму унизительному освобождению, когда с последним, безжалостным толчком, он кончил. Она хныкнула, когда он покинул ее.

Перекатившись набок, она притянула колени к груди. Теперь за ней наблюдали двое. Приблизившись, мужчина в сапогах залез на кровать.

– Сэр, пожалуйста, - умоляла она.

– Ты сказала, все, что угодно.

Сглотнув, она кивнула.

– Да, Сэр.

Схватив ее за лодыжку, мужчина потащил ее к себе.

– C’est `a moi, - произнес он, расстегивая штаны.

Он вошел в нее, и она приподняла свои бедра, чтобы принять его как можно глубже.

Моя очередь.

Повернув голову, Нора глянула на время. Вероятно, Зак скоро будет здесь.

Она посмеялась, при мысли о своем редакторе, застрявшем в наручниках. Как или почему он играл с браслетами, она могла только гадать. Но, зная этого сексуального, чванливого англичанина, не было ни единого шанса, что он останется в браслетах, ни по одной, из приведенных ею причин.

Нора уставилась на горящие на экране слова - C’est `a moi, перечитала их, и вздохнула. Закрыв документ без его предварительного сохранения, она встала с кресла и направилась в гостиную комнату. Уесли лежал на диване с балансирующим на его груди учебником по химии, и с зажатым между зубами маркером. Он выглядел таким теплым и уютным в своих помятых джинсах, двойной футболке и белых носках, что Норе попросту захотелось растянувшись сверху, уснуть у него на груди.

Она испытывала неописуемое облегчение от того, что малой находился дома. Но наравне с ее радостью по поводу его возвращения, она боялась, что он снова доведет себя до кризиса. Уесли полагалось начать вводить себе инсулиновые инъекции в живот, но пока он не мог себя пересилить.

– Наверстываешь упущенное?
– спросила Нора.

Уесли выплюнул маркер.

– Ага. У меня три дня на отработку. Кажется, я знаю, чем буду заниматься все выходные.

– Не перетруждайся. Единственное, чего мне хочется, так это видеть твою неприличную лень.