По молодости, он не взял еще обыкновения любоваться природой, но сделал за собой наблюдение, что находясь подле Сони, немедленно замечал в природных явлениях особенную, восхитительную прелесть. Все окрашивалось вокруг особо и озарялось неизъяснимым образом изнутри. Правда, он никак не мог сообразить, что бы такого по этому поводу сказать девушке, для пробуждения ее к отзывчивости. Ему не хватало уверенности, что сообщенное им, может быть интересно этому столь возвышенному существу.

Конечно, Павел не собирался отступать, тем более, что из-за романтизма своей личности и убеждений, еще долго мог довольствоваться малым, то есть мимолетными взглядами, прикосновеньями к локтю или нюханьем с небольшого расстояния дорогого запаха. Каждое из этих мелких событий делали его ненадолго счастливым, поэтому он всегда так неохотно расставался с возлюбленной, и то, для того лишь, чтоб немедленно искать новых встреч.

Паша не имел еще мужского опыта и гнал от себя похотливые мысли физическими упражнениями на свежем воздухе и чтением классической литературы.

Любуясь Сониной фигурой, он отводил глаза, если нечаянно слишком задиралась юбка или вырез кофты на шее вдруг да открывался чуть более обширно. То, что рисовалось в этот миг воображением, содержало в себе некую мрачную, но затягивающую как болото, тайну. Он чувствовал с ужасом, что она не откроется так себе, даром. Стоит только приблизиться к ней, и обратного хода не будет. И еще казалось ему, что он может вдруг обнаружить в себе какое-нибудь грубое и пошлое разочарование, несовместимое с тем высоким чувством, которое переполняло его сердце.

— Лучше бы этого не было вовсе, наготы этой страшной и влекущей, таинственных складок, от одной мысли о которых замедляется сердечный бой. Ей Богу, лучше уж ровное место! Хотя бы пока… — размышлял юноша, замечая, что от этих представлений, на лбу, под его чубом выступает испарина.

Павел довольно сильно мечтал о раскрытии девичьих тайн, когда-нибудь, однажды, но только без участия Сони. Мечтать о ней в этом смысле Паша стыдился. И это было такое сильное чувство, что он, как заправский философ, пытался отдельно понять природу стыда.

— Что это за штука и зачем он нужен? — задавался вопросом юноша, — может стыд охраняет от болезней и продляет жизнь в некоторых особых случаях? Почему уши краснеют и лоб? Ноги тоже деревенеют, а пальцы рук горят и чешутся. Возможно, человек из-за стыда делается неспособен к опасным необратимым поступкам? Или, наоборот, именно от стыда родятся дети?

Бабушка говорила, что «стыд» появился после первого грехопадения, а до того люди голые разгуливали и не стыдились. А «совесть» это «глас Божий», он к стыду побуждает.

Но Бога-то нет — все говорят. И спутники летают в космосе, и ракеты, не подавая сигналов ни о каком Боге. Можно было бы Бога заменить представлением об укоризненных родителях, но не выходило от этого никакого положительного эффекта.

Проще было бы изучить эти мучительные вопросы, и разобраться во всем с помощью какой-либо бывалой, развеселой девушки, а лучше замужней, но разведенной женщины. Но непременно, с тем, чтобы после, как-нибудь сразу же, начисто позабыть о случившемся. Иначе — стыдно.

…

От грустных мыслей Пашу отвлек гражданин, в вызывающе пестром галстуке с пальмами, огромном волосатом пиджаке и узорчатых нейлоновых носках, нахально выглядывающих из узких как лезвия ботинок.

Это был типичный «стиляга», будто только что сошедший с обложки журнала «Крокодил». По всему было видно, что он ощущал себя человеком будущего, хоть и замечал в свой адрес возмущенные, а то и брезгливые взгляды встречных прохожих. Надменное же выражение лица, как бы намекало на исполнение им некоей «миссии». Излишне говорить, что в голове его, должно быть не умолкая, звучал ро-к-н-ролл, добавлявший его походочке известную вертлявость.

Гражданин небрежно бросил на мостовую недокуренную сигарету и намерен был двигаться дальше, но раздался отрывистый морозный свисток и строгий окрик сержанта.

— Товарищ! — указал милиционер свистком на окурок.

— Ах, виноват, нечаянно, — спохватился франт и, согнувшись, метко переправил окурок в урну, изображая при этом фальшивый энтузиазм. Но сразу вслед за тем он фыркнул и сделал вслед сержанту с велосипедом оскорбительный жест.

Перец же, более не оглядываясь, пошагал дальше и остановился только у заведения с вывеской «ТИР».

Паша с детства обожал эти заведения, с подсвеченными, как на театре, мишенями и почти настоящими ружьями. Отполированные сотнями рук и плеч приклады, смазанные затворы будили подростковую военно-патриотическую фантазию и звали немедленно отличиться.

Павел поклялся про себя не промазать ни разу и, прислонив машину у входа, решительно шагнул к барьеру, уже сливаясь в воображении с оружием в одно целое.

Там уже находился субъект, в сдвинутых на затылок синих очках и с перекошенной фигурой. Субъект, явно не экономя, без устали палил по мишеням, почти не целясь. При этом угорело крутились игрушечные мельницы, опрокидывались сраженные гуси, падали навзничь жестяные зайцы-русаки, и кузнец свирепо лупил по наковальне молотом так, что вспыхивали дружно мелкие дополнительные лампочки.