— Айда, проведаем его, ребцы! — предложил один из бойцов, и все сразу гурьбой повалили к госпиталю.

…

Сестра Оля преградила бойцам путь в палату, потребовав немедленно разуться. Кряхтя и отдуваясь, мужчины поснимали свою рвань, продемонстрировав друг дружке и медсестре чудовищную грязь своих нестиранных портянок и янтарь мозолей. Та уважительно отступила, и чапаевцы, покинув в коридоре свою скорбно пахнущую обувку, проникли к раненному.

Ввалившихся в палату, выздоравливающий встретил приставленной к глазу трубой, в которую он молча рассмотрел каждого, прежде чем опустил ее. На вопросы прежний балагур отвечать не стал, не обрадовался и починенной гармони, порубленной было командиром, а отвернулся вдруг неприветливо к бревенчатой стене, так ничего и не сказав.

Выглянувший из-за спин Петька, прочел исправленную надпись на фанерке и долго не мог отвести взгляда от стриженого затылка, прочерченного тонким шрамом.

— Это у его душа надвое разошлась, — пояснил один пожилой чапаевец молодым, выпуская из двух ноздрей две струи самосадного дыма, — не хочет больше попусту болтать.

Бойцы уважительно смолкли и, немного попыхтев, выкатились, топоча жесткими пятками по половицам, из помещения в сени за сапогами, а затем со двора на волю.

…

По-прошествии небольшого времени боец Васильев был отпущен из части к месту жительства в город Тверь, как не годный к службе из-за ранения.

А еще через несколько лет, по слухам, его видели важнецким начальником, снимающим настоящую кинофильму. И все на этих съемках так и вились вокруг него уважительно, чего не пожелает — немедленно ему исполняли, и на подносе, как барину, приносили чай в подстаканнике. А он, то рукой важно так поведет, то в жестяной рупор скомандует что-либо, и все вокруг так и рады для него стараться, так и носятся, так и снуют. Он же только поцарапанный лоб хмурит.

И слух разошелся повсюду, что вот, мол, два одинаковых брата Васильева снимают фильмы, один лучше другого. Правда, никто никогда не видел братьев месте.

…

Фельдшер, вылечивший разрубленного бойца при помощи китайского бальзама, обнаружил после него забытый блокнот. Как-то после очередного свидания на сеновале с сестрой милосердия Олей, он, желая развлечь, прочел ей из блокнота:

«Это так похоже на грозу, с неисчислимыми вспышками молний длинных, змеящихся, ослепительных. Грохочет выражение его рта и рвется бескрайняя до горизонта ткань, закрывающая ее немые глаза. В глазах есть все, а в складках поверхности спрятан запас факелов. Смола капает с них.

С высокого, поросшего соснами обрыва бросается вниз косматое зверье, широко разевая зубастые пасти в крике. Разгон необорим, даже если тормозить всеми лапами вдруг. Песок сыпуч, ноги людей увязают, а плечи продолжают движение. Мускульная сила хороша, но ей не заменить ловкости скользящих змей. Волны бьют в грудь, ноги сплетаются в замки, языки пламени сражаются в петушином бою, побеждая и побеждая.

Волосы стекают в реки, реки в озера и моря. Когтистые лапы пронзают мхи, гибкие хвосты делают знаки молчания. Обнаженные места низин и возвышенностей поглощают свет и тепло. Спина змеи, спина дерева, спина утекающей струи, соединяющей нас, спина настигающей меня беды, спина расставания…» Дальше был край листа и текст обрывался.

— Что-то он мало на красного похож, ты не находишь? — помолчав, задумчиво спросил фельдшер, закуривая и рассматривая сквозь дым паутину в углу дощатого потолка.

— Да уж, по-барски как-то у него…, — мечтательно произнесла девушка, прижимаясь к фельдшерову плечу и подсовывая под его талию свое колено, — А с виду не скажешь, что на беляка смахивает, рябой такой… Но как-то я от этого твоего чтения воспламенилась, и вот теперь мне захотелось поскорее родить от тебя. Сам виноват. Я, пожалуй, рожу, не дожидаясь мировой революции.

— Валяй, не жалко. Только б меня беляки или наши не порубали в разгар беременности…, — утомленно пробормотал фельдшер и неожиданно крепко уснул.

Свидания Ворона и Раисы Шторм все проходили на один манер. Собственно, он почти переехал к ней, тем более кстати, пришелся перерыв в съемках.

Восточный балдахин часами ходуном ходил от Раиных жестов любви и встречных движений Ворона. Иногда она, вырвавшись из объятий артиста и заламывая руки, как бы бросалась прочь. Тогда Семен Семенович падал на колени и гнался за ней на коленях, простирая вслед руки и выкрикивая что-либо вроде:

— Раиса! Люби меня, люби! Я твой навеки, это решено! Ты роза!

Раиса же, не желая ничего слышать, скрывалась в туалетной комнате, куда следом, оборвав крючок, вламывался и Ворон, все еще на коленках и припадал губами к коленям красавицы. Наконец, наступало утомление, и артист просил кофе.

Отправляясь в очередной раз на кухню, Рая заглянула в свой почтовый ящик, поскольку должны были принести «Экран» с давно ожидаемым Вороном на обложке. Ворон тем временем не без удовольствия озирал богато обставленное помещение.