«нашему» озеру.

— Я прихватила пару тостов на тот случай, если ты голоден, — говорит Ди, пока мы

расстилаем на песке покрывало.

— Ты угадала, я голоден как никогда. Но не думаю, что сейчас подойдут твои тосты,

— нагло улыбаюсь. — Иди ко мне.

Присаживаюсь, беру ее руку и одним рывком тяну к себе. Она плюхается рядом со

мной, прижимаясь спиной к моей груди. Устраиваемся удобнее. Наши руки переплетены,

через футболку ощущаю тепло ее кожи и биение сердца, а мой нос утыкается в ее

макушку. Вдыхаю столь знакомый аромат и просто балдею.

Дилан охотно рассказывает о славном мальчугане Микки, и как он идет на поправку:

хорошо спит, кушает и потихоньку бегает к другим таким же детям, чтобы поиграть.

Последний раз я был у него пару дней назад, но уже успел соскучиться. Дилан говорит,

что для него появились опекуны, но кто они, пока сама еще не знает. Вся эта бумажная

чепуха и таинственность с опекунством просто выводит из себя. Черт. Если бы я только

мог, давно бы уже забрал этого пацана. Но мне не доверят. У меня нет семьи, имею

опасную для жизни должность и кучу прочего неподходящего для усыновления дерьма.

Поэтому остается только молиться и надеяться на лучшее для этого мальчика.

Болтая о Микки, Ди рассказывает всякие веселые моменты за время ее работы в

госпитале и тихонько посмеивается.

— Ты вел себя тогда, как полный мудак, — нежно поглаживает своим пальцем шрам

на моей руке.

Она о нашей первой встрече.

— С трудом припоминаю.

— «Не хочешь побыть моим доктором, малышка», — копирует меня хриплым и

низким голосом.

У нее едва получается. Но я хохочу. Теперь вспомнил.

— Тебе повезло, что я была еще с тобой мила.

— А то что? — сверкаю в нее взглядом.

— Не церемонясь, послала бы к чертовой матери, — выдыхает без раздумий.

— Так ты и послала, залепив при этом пощечину, выплевывая что-то там о герпесе,

— крепче прижимаю ее, и она тихонько хихикает. — А я-то просто поцеловал, когда

зарекался, что больше не поцелую никого и никогда.

В воздухе висит пауза, я прямо чувствую, как Дилан что-то гложет.

— Кейн, расскажи мне о себе.

— Я — пожарный, — стараюсь обратить все в юмор, хотя понимаю, к чему она

клонит. — Грубый, эгоистичный и вечно недовольный тип. Но ты и так об этом знаешь.

Так что, ничего нового, — она оборачивается и заглядывает в мои глаза.

— Нет, это неправда. Есть еще кое-что, — Ди пересаживается ко мне лицом и

начинает неуверенно скользить руками по моей груди. — Здесь, — прикладывает руку

прямо к сердцу. — Здесь ты совсем другой. Я знаю, и это очевидно. То, как ты

относишься к детям, своей профессии, долгу, брату… ко мне. Пусть поначалу у нас все

складывалось не самым лучшим образом, но я чувствую, как в этой душе живет

совершенно другой парень, способный любить и дарить эту любовь окружающим. Ты

даже не представляешь, каким ты можешь быть замечательным, — проводит рукой по

моим волосам, зарываясь пальцами в короткие пряди. — Просто мне непонятно, почему

ты скрываешься под маской озлобленного и обиженного на весь мир человека, — ее

взгляд бегает по моему лицу в поисках ответа.

Вот черт. Дергает за больное. Детка даже не подозревает, сколько у нас совпадений

и как судьба сыграла с нами злую шутку.

Я узнал об анестезиологе Барлоу много нехороших вещей.

После того короткого диалога, который состоялся у меня с ним на посту возле

ординаторской, выходя из больницы, я вновь встретил Келли и напрямую задал ей вопрос,

кто он, мать его, такой. Долго упрашивать Келли мне не пришлось. Она мигом выдала всю

информацию о прошлых отношениях с Ди и его шашнях на стороне.

Да, я — полный придурок! Как я сразу не догадался о том, что этот хрен мог

оказаться ее бывшем мужем. Понимаю, что Ди не намерена пока этим делиться со мной,

но после сегодняшнего ее поступка — признания в любви, кажется, что она готова

довериться мне, собственно, как и я ей.

Делаю глубокий вдох и решаю, что пора ей рассказать о себе и отпустить гребаное