Шрифт:
– Почто народ в лесах не хоронится?
– сердился Святослав.
– Поганые по лесам не шастают.
– Холодно в лесах-то ночи коротать с женами да детками малыми, - молвил Веремуд.
– Ведь Евлампиев день [115] на носу, княже. Вчера был день Сергиев [116] , с него зима начинается. Ныне Трифон [117] стоит, время шубу чинить. А завтра наступит Пелагея-рукавишница [118] …
[115] Евлампиев день - 23 октября.
[116] Сергиев день - 10 октября.
[117] …ныне Трифон стоит - 21 октября.
[118] Пелагея-рукавишница - 22 октября.
– Знаю, знаю, - недовольно перебил Святослав.
– С Трифона и Пелагеи все холоднее. Так, кажется, говорят в народе?
– А на Евлампия рога месяца кажут на ту сторону, откуда быть ветрам, - добавил Веремуд.
– Однако ж на Арину [119] журавлей не было видно, - заметил Святослав, - значит, раньше Артемьева дня [120] не ударить ни одному морозу.
– А ежели половцы и до Артемьева дня не уберутся, тогда что?
– Веремуд вопрошающе поглядел на князя.
– Если ханы вознамерились все до самого Чернигова выжечь?
[119] …на Арину - 1 октября.
[120] Артемьев день - 2 ноября.
– Что ты хочешь сказать?
– раздраженно воскликнул Святослав.
– А то, что не о Киеве думать надо, княже.
– Да знаю я, боярин!
– поморщился Святослав.
– Не до жиру, быть бы живу.
В холодные осенние дни рушились надежды Святослава одна за другой. Князь чуть ли не каждый день собирал на совет своих думных бояр, все ждал от них спасительного совета. Но бояре знали, что половцы надвигаются несметным числом, а подмоги Чернигову не будет ниоткуда, поэтому советовали одно и то же - ждать. Холода рано или поздно должны были выгнать поганых в Степь.
На одном из таких советов присутствовали Олег и Роман.
Роман не выдержал:
– Поганые-то уйдут, но оставят после себя пепелища. Где смерды зимовать будут? Об этом вы подумали, бояре?
– Что предлагаешь?
– спросил Святослав.
– Идти вперед и бить поганых там, где встретим!
– ответил Роман, воинственно сдвинув брови.
– Может, ты еще и дружину возглавишь?
– съязвил Святослав.
– Ты хоть ведаешь, сколь войска у ханов? Храбрость без ума - дырявая сума!
– Доверишь - возглавлю!
– запальчиво воскликнул Роман.
– Не думаю, чтобы полки поганские всем скопом двигались, наверняка рассеялись они, земли наши грабя, а по частям я их и с малой дружиной разобью! Дай мне пятьсот воинов, отец!
Бояре только усмехались в бороды. Они не сердились на Романа, ибо знали: младень - огонь!
Святослав досадливо махнул на сына рукой: сядь!
– Два, ну три полка половецких разобьешь, княжич, - наставительно заговорил Веремуд, - а остальные окружат твою дружину, как волки лося, и поминай всех святых. Полетит твоя красивая головушка на сырую землю.
– Моя не полетит!
– дерзко бросил Роман и сел на скамью. Вместе с черниговскими боярами теперь на княжеских советах сидели и бояре киевские, а собралось их в Чернигове больше двадцати человек. Ждали, когда Святослав поведет их на Киев, чтоб у них появилась возможность посчитаться с киевской чернью за все унижения. На советах киевские вельможи больше молчали, а если и высказывались, то молвили гладко, не переча князю, не споря с черниговскими мужами. Видно было, что приглядываются киевляне к новой обстановке, стараются понять, кто здесь над кем верх держит: князь над дружиной, дружина над князем.
Воевода Коснячко привез с собой в Чернигов и княжича Бориса.
Сын покойной Эмнильды жил во дворце Изяслава. А когда началась смута в Киеве, про него забыли. И если о малолетних Ростиславичах заботился митрополит Георгий, на попеченье которому они были отданы Изяславом подальше от мстительной Гертруды, то за Борисом до поры до времени приглядывал сам Изяслав, приставив к нему грамотного поляка. Поляк обучал Бориса латыни, помимо этого княжич посещал греческую школу на митрополичьем подворье. Борис любил лошадей и часто бегал на княжескую конюшню, помогал конюхам поить коней, чистить, расчесывать гривы. Там и отыскал княжича Коснячко, собираясь бежать из Киева.
Святослав радушно встретил своего племянника, подарил ему новую одежду и красивые красные сапоги. Поселили Бориса в одной светелке с Ярославом. Воспитатели Ярослава стали воспитателями и его двоюродного брата, который был всего на год старше.
Однако пятнадцатилетний Борис выглядел гораздо взрослее своих лет. Он держался на редкость уверенно, где бы ни находился: в обществе ли мужчин, женщин или сверстников. Борис прекрасно знал греческий и немецкий, неплохо владел латынью, разбирался в Ветхом и Новом заветах, знал наизусть много священных текстов и псалмов. Его любимым героем был ветхозаветный Давид, и княжич не скрывал, что желал бы походить на него.