Корсар
вернуться

Байрон Джордж Гордон
Шрифт:
«Он будет взят!.. Я даже дня ему Не дам, злодею, ныне — моему. И для тебя — раскрыть пред ним тюрьму, Прелестная заступница? Ведь ты Ему воздать за проблеск доброты Великодушно хочешь? Ведь он спас Вас всех — конечно, не вглядевшись в вас! Ведь должен чтить я столь высокий дух!.. К словам моим склони твой нежный слух; Тебе не верю; речь твоя и взгляд Во мне лишь подозренье укрепят. Когда с тобой покинул он гарем, Ты не мечтала ль с ним уйти совсем? Ответь! Молчи! уловкам всем конец: Ты вспыхнула — предательский багрец! Поберегись, красавица! Поверь: Не только он в опасности теперь! Ведь с ним… Но нет!.. Да будет проклят миг, Когда тебя он в пламени настиг И вынес, обнимая!.. Лучше б… Нет! Меня томил бы горькой муки бред! Теперь же лживой говорю рабе: Как бы я крыльев не подстриг тебе! Смотри же, берегись; я не шучу, Я за измену страшно отплачу!» Он встал и вышел, отвратив глаза; В них гнев блеснул, в прощании — гроза! Ах, плохо знал он женщину: ее ль Смирит угроза и удержит боль? Он мало сердце знал твое, Гюльнар, Где нынче — нежность, а чрез миг — пожар! Обидны подозренья; ей самой Неведомо, что в жалости такой Зерно иное; мнилось ей: она, Раба, рабу сочувствовать должна Иль пленнику; неосторожно вновь Она в паше разгорячила кровь; Он, в бешенстве, был с нею груб, и вот В ней буря дум — ключ женских бед — растет.

VI

Дней и ночей меж тем тянулась нить Жуть, мрак, тоска… Сумел он победить Уверенностью темную боязнь: Ведь каждый час нес худшее, чем казнь; Ведь каждый шаг мог шагом стражи быть, Что явится его на казнь влачить; Ведь каждый оклик, что порхнет над ним, Мог быть последним голосом людским! Смирил он ужас, но надменный дух Все жить хотел, был к зову гроба глух. Он был истерзан, слаб — и все же снес Борение, что битв страшней и гроз. В кипенье боя, в яростных волнах Едва ли с мыслью будет сплавлен страх; Но быть в цепях, сознав ужасный рок, Коснеть в когтях изменчивых тревог, Глядеть в себя, ошибок числить рой Непоправимых, гнуться пред судьбой, О невозвратном сожалеть, дрожать Пред неизбежным и часы считать, И знать, что друга нет, кто б людям мог Сказать, что твердо встретил он свой рок И рядом враг, бесстыдный клеветник, Рад грязью бросить в твой последний миг; А пытка — ждет; пусть духу не страшна, Но тело может одолеть она; А лишь простонешь, вскрикнешь лишь едва На мужество утрачены права. Здесь — гроб, а рай — не для твоей души: Владеют им святые торгаши; Земной же рай, не лживый рай небес, Навек — в разлуке с милою! — исчез. Вот чем терзался в эти дни пират, И мысли те страшней, чем самый ад. Боролся он — и так или не так, Но выдержал, а это не пустяк!

VII

День первый минул, а Гюльнар все нет; Еще два дня — все то же. Вновь рассвет. Но, видно, чар немало у Гюльнар, А то бы дня не встретил вновь корсар. Четвертый день ушел за небосклон, И ночь примчала за собой циклон. Как бы впервые шторм ревел над ним, Так он внимал просторам ветровым! И дикий дух, желаний диких полн, Весь откликался на призывы волн. Среди стихий, бывало, мчался он, Их буйством и безумием пленен, И тот же гул звучит средь этих стен, Звучит, зовет, и… там — простор, здесь — плен! Свирепым ветром завывала тьма, Еще свирепей рушились громá, И за решеткой молнии зигзаг Прорезывал порой беззвездный мрак. Подполз к бойнице он и кандалы Подставил молниям — пусть бьет из мглы! Так, руки вздев, просил себе корсар У неба искупительный удар. Но и молитву дерзкую и сталь Гроза презрела и умчалась вдаль; Гром тише, смолк… И вновь пират померк, Как будто друг его мольбы отверг!

VIII

Уже за полночь легкий шаг на миг Скользнул у двери, стих… и вновь возник; Ключ ржавый скрипнул, завизжал засов Она! Кого он столько ждал часов! Он грешен — и все ж дивный ангел с ним, Что мнится лишь отшельникам святым! Но, в первый раз входя сюда, она Была не так пуглива и бледна; Тревожный темный взор ее, без слов, Сказал: «Ты к смерти должен быть готов. Казнь близко, и не будут медлить с ней; Есть выход — страшный, — но ведь кол страшней!» «Я не хочу спасенья: от меня Ты это слышала назад три дня; Я не меняюсь. Что тебе во мне? Свой приговор я заслужил вполне. Немало всюду дел за мною злых, Так пусть паша мне здесь отметит за них!» «Что мне в тебе? Но ведь… Ты от судьбы Меня спас худшей, чем удел рабы! Что мне в тебе? Иль ты, как в страшном сне, Слеп и не видишь нежности во мне? Мне ль говорить? Хоть вся душа полна, Но женщина молчать о том должна… Но… пусть злодей — ты смог меня смутить: Боясь, жалея, стала я… любить! Мне о другой не говори, молю: Я знаю — любишь, тщетно я люблю. Она прекрасней, пусть, но, и любя, Она рискнула б жизнью для тебя? Будь ты ей дорог, как ты дорог мне, Ты б не был тут, с тоской наедине! Жена корсара — с ним разит врага! Лишь неженки сидят у очага! Не время спорить, надо жизнь сберечь: На ниточке висит над нами меч; Будь снова смел, свобода впереди; Вот — на кинжал, встань и за мной иди!» «В цепях? Конечно, самый верный путь, Вдоль стражи незаметно проскользнуть! Для бегства ли воздушный твой наряд? Кинжалом ли врага в бою разят?» «Оставь сомненья! Стража за меня: Я всех купила, золотом маня; Скажу лишь слово — нет твоих цепей; Пройти сюда могла б я без друзей? Я провела недаром эти дни: Мои же козни — для тебя они! Месть деспоту злодейством не зови; Твой враг презренный должен пасть в крови! Ты вздрогнул? Да, я стать иной хочу: Оттолкнута, оскорблена — я мщу! Я незаслуженно обвинена: Хоть и рабыня, я была верна! Да, смейся. Но не смел смеяться — он! Мой дух тобой не так был потрясен! Но он — сказал, хоть я была чиста! Так пусть над ним свершится кара та, Что злобные нам предрекли уста! Меня купив, пожалуй, заплатил Он дорого, коль сердца не купил; Он смел сказать, — хоть я чиста душой, Что, победи ты, я б ушла с тобой! Он лгал, ты знаешь. Но пускай пророк Обиду стерпит, коль ее предрек. Не я тебе спасла три этих дня: Изобретал он, мрачный взор клоня, И казнь тебе и муку для меня! Да, мне грозит он, но пока горит В нем страсть — меня, как прихоть, он щадит. Когда ж остынет, стану не нужна Тогда в мешке меня возьмет волна! Что ж я — игрушка? и могу дитя Лишь позолотой забавлять, блестя? Тебя, любя, спасала я; тебе Явить хотела душу я в рабе; Пашу б я пожалела. Но теперь И жизнь и честь пожрать он хочет, зверь (Сказав, он не отступит ни пред чем); И я решилась! Я твоя! Совсем! Ты можешь все подозревать, корсар, Верь: гнев и нежность в первый раз в Гюльнар! Ты б не боялся, если б знал меня. В душе восточной много есть огня! Он — твой маяк: укажет он средь волн, Где в гавани стоит майнотский челн. Но в том покое, где пройдем мы, — спит И должен не проснуться — он, Сеид!» «Гюльнар, Гюльнар! Увядшей славы лик Теперь лишь, страшный, предо мной возник! Сеид мой враг; он шел на остров мой С открытой, хоть безжалостной, душой; Вот почему мой бриг сюда приплыл. Мой грозный меч моей грозе грозил, Меч — но не тайный нож! Ужели тот, Кто женщин спас, уснувшего убьет? Я жизнь твою не для того сберег; Не дай мне думать, что смеялся рок. Теперь прощай; да будет мир с тобой! Ночь коротка — последний отдых мой!»