– Тебе что, жить надоело, смерти решил поискать? Пой-ка лучше свои сказы, старик! Драматургом больше не занимайся. Пусть он лучше будет в тюрьме.

Баоцин поклонился и вышел. Он ничего не мог поделать. Правы в мире так изменились. Китайцы с древнейших времен уважали письменное слово, даже танский император Сюаньцзун не смел обижать поэта Ли Бо. А ныне военные осмеливаются хватать ученых и сажать их в тюрьму. Не исключено, что Мэн Ляна уже нет в живых. Его внезапно охватил страх. Баоцин остановился. Что же это за правительство? Разве у нынешнего вождя меньше мудрости, чем у Мэн Ляна? Он торопливо оглянулся по сторонам, боясь, что кто-нибудь сможет прочитать его мысли, и ускорил шаг.

В тот же день, вечером, Баоцин отправился на поиски тех друзей Мэн Ляна, что бывали в театре. Они поведали ему что тоже разыскивают Мэн Ляна, в надежде вызволить его, но пока так и не могут узнать, где его держат. Считали, что он еще жив. Большего они и сами не знали. Возникла идея дать объявление в газете о розыске и подождать, не откликнутся ли те, кто знает его местонахождение. Но цензура такого объявления не пропустила. Однако они не падали духом, нужно было продолжать поиски. Один молодой человек отвел Баоцина в сторону и сказал:

– Не следует действовать слишком откровенно, иначе все будут знать, что мы хотим его спасти, а тогда агентура, вполне возможно, захочет с ним покончить. С другой стороны, если мы не мобилизуем в его защиту массы, надежд на его спасение не будет никаких. Сейчас необходимо быть крайне осторожным.

Баоцин мало что из этого понял. Он лишь усвоил, что этот молодой человек хочет, чтобы он, Баоцин, не лез напролом, боясь, что это может повредить Мэн Ляну.

Ночью он лежал на кровати и не переставал думать. Дело было и в самом деле сложным. Прежде ему казалось, что для того, чтобы воевать, нужно обязательно иметь силу. Если бы в Китае каждый человек был сильным и крепким, то наверняка можно было бы победить Японию, после чего в Поднебесной воцарился бы покой, и все бы зажили в свое удовольствие. Он потер бритую голову. Но все, очевидно, значительно сложнее. Японию еще не победили, а сами-то до чего докатились! И в каком положении оказался Мэн Лян! Мэн Лян всем сердцем призывал людей любить свою страну, всем сердцем хотел, чтобы страна была богатой и могучей, а власти запрятали его в тюрьму, А Чжан Вэнь, этот негодяй, гуляет на свободе. Что же это за мораль?

Он лежал ничком, уткнувшись лицом в подушку. Чего ради, собственно говоря, тратить усилия и думать об этом. Ему хотелось заснуть и забыть обо всем. И так голова раскалывается, зачем еще растрачивать свои душевные сипы? Лучше всего, как жена, быть с придурью и целыми днями ходить пьяным. Только она могла в такие времена чувствовать себя легко и свободно. Вот уж кто действительно жил без печали и забот.

Баоцин находился в полном изнеможении, и у него просто не было сил волноваться и о чем-либо думать.

На следующий день, утром, он поднялся очень рано. Настроение у него улучшилось, да и бодрость восстановилась. Удивительным свойством все-таки обладает сон. Он жив, с ним осталась его способность работать. Жизнь стала казаться ему не такой уж плохой. Он взял на руки внука. Малыш расплылся в улыбке я от удовольствия затукал.

Баоцин посмотрел на жену, она сидела на стуле, рядом с ней стояла бутылка вина.

– Бабушка, – сказал Баоцин с горькой усмешкой, – до чего же ты счастливая!

– Я-то? – переспросила жена, лузгая семечки. – Если бы я действительно была счастлива, то не родилась бы в такие годы.

Баоцин совершенно не ожидал услышать такое. Ого, оказывается, н она иногда шевелит мозгами.

Финансы иссякли! Чжан Вэнь продал последние украшения Сюлянь, вырученные за них деньги до последнего фыня ушли на еду. Живот у Сюлянь с каждым днем становился все больше и больше, она не осмеливалась уже выходить на улицу. Как можно показываться людям на глаза в таком виде.

Она и не предполагала, что беременные женщины могут быть так некрасивы. Совершенно изменилось лицо. По утрам оно опухало и становилось дряблым, даже улыбка давалась через силу. И остатками косметики не удавалось скрыть болезненный вид. Она сильно подурнела и вызывала жалость. Ноги иногда опухали настолько, что не надеть было туфель.

У Чжан Вэня к Сюлянь не осталось ни капельки теплого чувства. Если он и бывал близок с ней, то только тогда, когда проявлял свой животный инстинкт, а насытившись, отталкивал ее в сторону. Однажды, посчитав, что Сюлянь стоит у него на дороге, он сильно ударил ее по животу. В другой раз, решив, что она занимает слишком много места на кровати, он начал ругаться.

– Да катись ты, мать твою, отсюда, пузатая баба, – крикнул он. Она повернулась лицом к стене, молча глотая слезы.

На следующий день утром она как-то особенно доверчиво и покорно заговорила с ним. Ей казалось, что плакать – это уж слишком несерьезно. Живот стал большим, она толкнула его, он ее обругал, ну и что тут такого? Ей стало совестно.

У Чжан Вэня не было настроения вдаваться в лирику. Он сел на кровать, закурил сигарету и, прищурив глаза, думал о чем-то своем. Вдруг он выпустил в ее сторону длинную струю дыма и засмеялся.