Организация по сопротивлению Японии прислала Баоцину письмо, в котором просила его труппу поработать в пользу фонда сопротивления. У местных жителей было какое-то странное представление, что войну принесли с собой беженцы. Нужно было мобилизовать народ всей страны на объединение сил в борьбе против врага, поднять боевой дух чунцинцев с тем, чтобы они знали, что и «люди из-за реки» дышат одним с ними воздухом и что у них общая судьба.

Письмо Баоцина взволновало. Когда Циньчжу спросила, какую сумму им заплатят за выступление, он ответил, что денег не выделят даже на дорогу. Услышав это, Циньчжу скорчила гримасу. Супруги Тан качали головами:

– Нет, не согласны.

– Я заплачу за Циньчжу, – Баоцину ничего не оставалось, как пообещать оплатить транспорт. Его слова развеселили семейство Тан, и они хохотали до упаду. Тетушка Тан, насмеявшись, выдавила из себя: – У вас денег много, Баоцин, добрый человек, у вас деньги есть. Мы бедняки, должны зарабатывать себе на еду. Один раз поработаешь бесплатно – они в следующий раз еще придут. Но у вас... У вас есть деньги. Вы готовы выкладывать деньги даже за приемную дочь, лишь бы не продавать ее. У вас столько денег, какое счастье!

Баоцин не стал обращать внимание на ее выпады. Вернувшись в гостиницу, он рассказал обо всем Сюлянь.

– Я согласна, – сказала она, – мне тоже хочется сделать что-нибудь полезное.

Но что же исполнять? Сказы на патриотическую тему слишком устарели и не соответствуют вкусам современного зрителя. Баоцин пропел вполголоса пару отрывков – не годятся, не подходят. Сюлянь с ним согласилась. В последнее время она больше исполняла произведения лирического характера, про любовь. Она пробовала спеть что-нибудь о верных рыцарях, мстящих за свою страну, – не получалось. А лирику да любовь в пропагандистских целях не используешь.

Баоцин начал репетировать. Он сначала читал стихотворную строку, потом одной рукой пробовал мелодию на струнах и подпевал. Некоторые иероглифы он не мог прочитать и потому кое-как подыскивал слова в рифму, подставляя их в текст. Каждый раз, находя подходящее слово, он страшно этому радовался: «Вот! Нашел!»

Тюфяк, спавший в углу комнаты, от этого шума проснулся. Он сел в кровати и долго тер глаза, глядя на бритую голову Баоцина, поблескивавшую при свете масляной лампы

– Чего не спишь, брат? – Он был очень недоволен. – И так жарко, а ты еще лампу зажег!

Баоцин ответил, что как раз обдумывает текст сказа «Сопротивление цзиньским войскам» и собирается рассказать историю о том, как Лян Хунъюй под бой барабанов сражался с войсками цзиней. Этим сказом Баоцин хотел воодушевить людей на борьбу против японцев.

Тюфяк снова лег.

– А я думал, ты комаров бьешь, столько шуму.

Баоцин продолжал наигрывать, подбирая и вспоминая

слова. Когда приходила какая-нибудь идея, он весь сиял от радости.

– А что же будет петь Сюлянь? – спросил Тюфяк.

– Еще не придумали, – ответил Баоцин. – С этим сложно.

Тюфяк снова сел. Он прокашлялся и серьезно произнес:

– Вам обоим трудно, потому что вы не знаете иероглифов. Если бы она могла разобраться в тексте и найти такой, в котором рассказывалось бы о жертвах во имя родины, тогда бы не было трудностей. – Он слез с кровати. – Давай, я тебе почитаю. Ты же знаешь, что я образованный.

Баоцин удивленно смотрел на него.

– Ты же знаешь иероглифов ые больше меня!

Тюфяк обиделся.

– Как это не больше тебя. Все иероглифы, которые могут пригодиться, я знаю. Хорошенько слушай, я буду читать.

Братья стали вместе бормотать текст сказа. Тюфяк прочтет фразу, Баоцин повторит ее. Оба были страшно довольны. Очень быстро был выучен целый сказ. Когда бумага на окнах посветлела, Тюфяк предложил лечь спать, Баоцин согласился, но заснуть не смог. Он припомнил еще одну неприятную вещь. Если Циньчжу не захочет работать, тогда и Сяо Лю не придет аккомпанировать.

– Брат, – спросил он. – Может, ты и саккомпанируешь на трехструнке?

– Я? – удивился Тюфяк. – Чего это ради?

– Ради патриотизма, да и для собственной славы, – Баоцин говорил очень быстро. – Наши имена напечатают крупным шрифтом в газете. Понимаешь? Нас будут называть «господами». Госпожа Сюлянь, господин Фан Баоцин. Тебе наверняка понравится.

Вместо ответа послышался храп.

На следующий день Баоцин проснулся в одиннадцать часов и увидел, что лежавшая всегда в углу трехструнка исчезла. Он соскочил с кровати. Куда подевалась? Без этой драгоценности, считай, конец! Он потер рукой бритый лоб и с горя даже застонал. Беда, вот беда! Драгоценная трехструнка исчезла! Он поднял голову, но, увидев пустую кровать Тюфяка, засмеялся.