Баоцин хотел было успокоить ее, но она заплакала еще громче, плечи ее вздрагивали. Подошло несколько молодых актрис.

– Не переживайте, госпожа Сюлянь, – говорили они. – Вы поете прекрасно. Эти люди не понимают толк в сказах. – Девушка с ласковым милым личиком обняла ее и стала утирать слезы. – Все мы актеры, глупышка, – шепнула она, – мы понимаем. – Сюлянь слегка повеселела.

Тюфяк стоял в стороне от сцены, лицо его было багровым от негодования.

– Я пошел домой, брат, – сказал он и положил трехструнку.

Баоцин ухватил его за локоть.

– Не говори так, – он выгнул свою грудь. – Я же еще не выступал.

Несколько молоденьких и милых на вид девушек, услыхав слова Тюфяка, быстро подошли к нему. Они жали ему руку, похлопывали по плечу.

– Не надо, господин, ее уходите. – Тюфяк сел. Гнев его стал угасать. От таких слов он даже покраснел. Отныне он тоже «господин», настоящий артист.

После окончания второго действия на сцену, плечом к плечу, как бойцы на поле боя, вышли братья Фан. Зрители продолжали гудеть и разговаривать. Баоцин встал и, как всегда, улыбаясь, ожидал тишины. Никакой реакции. Он потопал ногами, покачал своей, блестящей головой. Подождав, когда битком набитый зал чуть-чуть успокоился, Баоцин взял барабанную палочку. И хотя на его лице все еще блуждала улыбка, он уже закусил нижнюю губу.

Баоцин высоко поднял палочку и ударил в барабан. Спев семь-восемь строк, он заметил, что слушатели стали проявлять к сказу некоторый интерес. Он сделал паузу, прокашлялся. Надо распеться, чтобы в каждом уголке зала все было отчетливо слышно, нужно, чтобы каждый понял, о чем он поет. Дождавшись полной тишины, Баоцин задел снова, мощно и выразительно. Пел он четко, выговаривая каждое слово н отточено выводя мелодию, стремясь, чтобы слушатели могли в полной мере насладиться каждой фразой сказа. Его героиня – Лян Хунъюй – слабая женщина, которая не дрогнула перед мощным натиском врага. Она не испугалась подстерегавших ее опасностей и, несмотря на ветер и бурные волны реки Янцзы, била изо всех сил в барабан, вдохновляя воинов на бой. С помощью всего лишь барабана и трехструнки Баоцин разыгрывал целый спектакль. Всюду слышалось завывание ветра, шум воды, грохот барабанов. Откуда ни возьмись летела конница, боевые кличи потрясали небо – сказ под большой барабан захватил зрительный зал. О пьесе давно позабыли.

Растаяли последние звуки музыки, и в зале наступила торжественная тишина. Ощущалась какая-то общая приподнятость. Слушателя, затаив дыхание, застыли, как заколдованные. Наконец обрушился шквал аплодисментов.

Баоцин, как настоящая знаменитость, демонстративно взял Тюфяка за руку и поднял ее. Он поклонился, Тюфяк тоже поклонился, но как-то очень неестественно. Слушатели кричали «браво». Баоцин солидно взял трехструнку и ушел со сцены. Это было выражение почтения, благодарности и уважения своему брату, прекрасному и великолепному музыканту.

За кулисами их окружили, хлопали по плечу, жали руки. Молодые интеллигентные люди горячо выражали свои чувства. От волнения Баоцин не мог сказать ни слова. Вокруг стояла шумная толпа молодежи, а по его щекам текли слезы.

После спектакля к Баоцину подошел худой высокий человек. Он скорее смахивал на скелет. Проглядывалась каждая косточка, щеки ввалились. Над впалой грудью висел острый и длинный подбородок. Голова повыше висков сужалась, будто ее туго стянули веревкой. Баоцин никогда не встречал людей с такой странной внешностью. Под узким лбом блестели большие глаза, исполненные какой-то удивительной, дьявольской силы. Сейчас они горели трогательным, проникновенным чувством и внимательно разглядывали Баоцина. Создавалось впечатление, будто вся сила и энергия этого странного человека была использована для того, чтобы поддерживать в нем этот огонь.

– Господни Фан, – сказал он. – Можно, я немного пройдусь с вами? У меня важное дело, по которому хотелось бы с вами посоветоваться. – Говорил он приветливо и немного нерешительно, будто сомневался, что Баоцин согласится.

– Слушаюсь, – смеясь ответил Баоцин. – Надеюсь на вашу благосклонность. – Человек этот был одет в старый европейский костюм без галстука. Из-под расстегнутого ворота рубашки выглядывала худая костлявая грудь.

– Меня зовут Мэн Лян, – сказал человек . – Я автор пьесы, которую вы только что смотрели.

Баоцин вежливо поклонился.

– Господин Мэн, разрешите вам представить, это мой старший брат – Фан Баосэн, моя дочь – Сюлянь. Ваша пьеса просто замечательна.

Писатель засмеялся.

– Чужая жена всегда лучше, – сказал он откровенно, – а статьи хороши свои. Не могу сказать, что пьеса написана плохо, однако сочинять их – такое дело, от которого голова пухнет. Обычно люди не представляют,

насколько трудно написать пьесу. Бесконечные ре петиции, все это так надоедает. К тому же надо, чтобы пьеса еще и соответствовала вкусу зрителей. Тут тоже голова болит. Конечно же, пьеса – эффективное пропагандистское оружие. Однако сейчас идет война, кругом ужасающая нищета. Ставить пьесы, как полагается, нет средств. Вы то знаете. За зал надо платить, арендная плата очень высока. Мы ставим пьесы для местных зрителей, рассчитывая вызвать у них прилив патриотизма. Но как проникнуть в деревню? Там вообще нет театров. Да если бы и были, туда не увезешь ни декорации, ни реквизит. – Он покачал головой. – Да, у пьесы в этом отношении большая ограниченность, а вот сказы под барабан, которые вы исполняете, – это действительно прекрасный путь для пропаганды, лучше не придумаешь. Я просто преклоняюсь перед вами. Благодаря голосу, аккомпаниатору и хорошему тексту сказа можно многого добиться. Вы можете ходить по чайным, что на берегу реки, идти, куда захотите. У вас, что называется, представление одного актера, однако в вашем нении слышны голоса десятков тысяч людей. Как вы приковали внимание аудитории! Никто не шевелился, представление всех захватило. – Его пергаментный палец уткнулся в Баоци- на. – Друг, государство нуждается в вас. Воздействие вашего искусства очень велико, а денег требуется совсем немного. Вы меня понимаете?

Господин Мэн замолчал и, засунув руки в карманы пиджака, смотрел на Баоцина.

Баоцин улыбался – ему было радостно все это слышать. Радостно не за себя, а за свои сказы и еще потому, что такой образованный человек, как Мэн Лян, тоже признал важность сказа.

– Вы понимаете, что я имею в виду? – продолжал драматург, шагая дальше. – У вас должны быть новые тексты. У вас должны быть современные темы о войне сопротивления. Вы и ваша дочь нуждаетесь в новых сказах. – Он посмотрел на Сюлянь. – Госпожа Сюлянь, вы непременно должны подготовить новые сказы. Только что зрители не проявили особого интереса к сказу, который вы исполняли. Вы огорчились и заплакали. Не печальтесь. Пойте то, что нужно народу, и зрители будут приветствовать вас так же, как вашего отца.