— Вы окажете нам большую честь, если присоединитесь к нам, — убеждал ее мистер Китамура. — Никаких проблем. Вы видите, моя жена как раз готовит чай.

Миссис Китамура, сидящая на корточках на полу, улыбнулась Дороти-Энн, глядя на нее снизу вверх. Она налила кипяток в глиняную чашку и воспользовалась красной палочкой, чтобы размешать зеленую гущу.

— Я очень польщена вашим приглашением, — вежливо ответила Дороти-Энн, — но к сожалению, мой долг обязывает меня навестить всех тех, кто заболел.

— Ах, долг, giri. — Мистер Китамура кивнул. — Я отлично понимаю.

Дороти-Энн попросила его в случае необходимости чувствовать себя свободно и вызывать ее лично днем или ночью.

— Консьерж немедленно соединит вас со мной. — Она помолчала и опустила глаза. — Я по-настоящему сожалею о вспышке болезни. И чувствую себя лично ответственной.

— Нет-нет, — торопливо заверил ее мистер Китамура. — Для каждого giri есть пределы. Это мы очень сожалеем, что причинили вам беспокойство.

Так оно и продолжалось. Часы, потраченные Дороти-Энн на визиты к больным, пролетели невероятно быстро. Она была удивлена тем, в каком хорошем настроении пребывали постояльцы, невзирая на болезнь. Почти все были искренне рады видеть ее. Тот факт, что она побеспокоилась и приехала сама, вместо того чтобы прислать своего представителя, все явно оценили.

Более того, прием оказался настолько теплым, что миссис Кентвелл почувствовала себя смущенной.

Но что поразило ее больше всего, и Дороти-Энн считала это выше своего понимания, так это то, что большинство гостей не обвиняли ни ее, ни отель. Некоторые, как мистер Китамура, извинялись за то, что заболели!

Как-будто в этом была их вина!

Дороти-Энн ре могла в это поверить. Настроившись получить в свой адрес выражение вполне оправданного гнева и обиды, она услышала, как гости утешали ее и пели дифирамбы обслуживающему персоналу!

Вот этого-то молодая женщина уж совсем не ожидала, и это только укрепило ее веру в человечество. Она поняла, что люди могут быть совершенно удивительными. И невероятно порядочными.

Но еще больше ее поразило то, что она вдруг ощутила, как рада — да, по-настоящему рада — этим личным встречам с постояльцами, хотя они и больны. Было что-то такое успокаивающее в этом подходе, когда за все берешься сам и общаешься с настоящими людьми, а не с множеством безликих статистических данных и пустых цифр.

Впервые в жизни Дороти-Энн действительно поняла, что заставило ее прабабушку создать гостиничную империю.

«Дело не только в развитии корпорации и в увеличении состояния и власти; — поняла она. — Этот бизнес для людей. Это создает странное ощущение дома, когда ты не дома!»

Осознание этого заставило ее задуматься, почему же она всегда избегала личных контактов с гостями. Господи, ведь это же милые люди! Чего же здесь бояться?

Почему она всегда оставляла это Фредди или кому-нибудь другому?

Получив заряд бодрости от таких переживаний, Дороти-Энн решила, что перед поздним обедом неплохо бы вздремнуть. Войдя в свои личные апартаменты и вывесив на дверь табличку «не беспокоить», она растянулась на кровати, чтобы чуть-чуть соснуть.

А проснулась уже утром. Такова была степень ее усталости. Или таким уютным, убаюкивающим и успокаивающим оказался этот мирный рай со стенами из необожженного кирпича, соломенными крышами и открытыми морю комнатами.

Проснувшись под успокаивающий шум волн, вечный как и соблазнительный бриз, под дуновением которого шуршит тропическая листва, налетающий время от времени, благоуханный, невидимый и ласковый, впархивающий через открытую стену комнаты и тенистые террасы, Дороти-Энн и придумать не могла, где бы еще ей хотелось очутиться.

Сев в постели, она лениво потянулась и зевнула, потом отодвинула москитную сетку.

У нее буквально открылся рот при виде водопада, переполняющего бассейн, огромного неба и бесконечного океана — океана, доказывающего, что «синий» это не просто обозначение цвета, а скорее понятие, объединяющее целый спектр от самой бледной бирюзы до самого темного индиго.

Выбравшись из постели, Дороти-Энн босиком прошлепала по холодным, неглазурованным плиткам на тенистую террасу, где тиковые кресла с канареечно-желтыми подушками уютно смотрели на бассейн неправильной формы.

Она растянулась в одном из них и задумалась, позвонить ли ей, чтобы принесли завтрак и кофе. А может быть, еще немного поблаженствовать тут, чтобы глаза насытились этим ничем не испорченным видом, когда первые серфингисты порхают по волнам Тихого океана, а их паруса похожи на крылья бабочек? Или, если ей захочется, она может окунуться до завтрака, а потом отправиться на фуникулере либо в ресторан на самой макушке, либо на террасу далеко внизу у самой воды?

Что ж, торопиться некуда. Попозже она еще раз навестит больных гостей. А пока она может делать то, что ей заблагорассудится, или вообще ничего. Пусть даже у нее уйдет половина дня на то, чтобы решить, чем именно заняться, даже если это будет восхитительное ничегонеделание.