– Здесь у нас душевнобольные, тесно, но чем богаты, – сказал барон, надеясь, что эту скучную палату можно пропустить.

– Любопытно! – сказал Лебедев и поиграл сигаркой в зубах.

Барон гостеприимно распахнул дверь. Больные были на месте. В палате стояла тишина, санитар старательно драил кафельную плитку. Постеснявшись, барон его выгнал и предоставил палату в полное распоряжение Лебедева.

– А, вот и пристав! – сказал Лебедев, подходя к кровати. – Как себя чувствуете?

Глаза пристава были неподвижны и приоткрыты, из уголка рта стекала слюна.

– Он не слышит, я ему морфию дал, – пояснил барон.

– Морфий душевнобольному? Интересный эксперимент, барон. Может, еще статейку напишете. Остальные тоже?

Барон не мог отрицать очевидного. Тем более перед лицом великого криминалиста.

– Кто эти несчастные? – спросил Лебедев, поведя сигаркой.

– Там вот городовой. А эти двое – так, обыватели местные.

– На чем же они свихнулись?

– Как и все, – барон вздохнул. – Семейная жизнь, беды по службе.

Лебедев участливо закивал головой.

– Да, везде одно и то же. Что в столице, что в уезде. Везде проблемы от женщин. Все беды от них. Я в вашем городе недавно и уже такого наслушался… Вот, к примеру, у вас есть некая Катерина Ивановна, да?

Барон подтвердил.

– Ее называют Снежной королевой, – доверительно сообщил он.

– Вот именно! Так что же мне говорят? Оказывается, эта дама обманула двух своих женихов и нынче собирается покинуть город. Но не с пустыми руками. Сорвала у какого-то богатого дуралея неплохой куш, тысяч тридцать, говорят, и теперь с такими деньжищами сбежит в Европу. Только представьте! Видели, как она покупает билеты на утренний поезд. Уже и вещи собрала. А кому за это страдать придется?

– Кому? – спросил барон, заинтригованный развязкой.

– Нам, мужчинам! – провозгласил Лебедев.

Барон был категорически согласен. И предложил окончить экскурсию в его скромном кабинете, где обещал не только чай и свое радушие. Аполлон Григорьевич обнял его за плечо и выразил согласие.

Тишину палаты больше никто не побеспокоил.

Ротмистр вел себя в участке, как барин в усадьбе. Потребовал чаю и даже накричал на чиновников, чтобы перьями не скрипели. Это его раздражало. Когда Ванзаров появился, он был раздражен окончательно.

– Сколько вас можно ждать!

– Раскопали что-нибудь? – спросил Ванзаров, усаживаясь за стол пристава.

– Вы же сказали, что будете думать!

– Извините, не мог предположить, что вы так буквально воспримете мои слова.

– Время не ждет! – крикнул фон Котен и вскочил. – Где-то заложена бомба, а вы сидите сложа руки!

Ванзаров действительно сложил руки и попросил не кричать, а то, чего доброго, разбудят предводителя. Фёкл Антонович спал на диванчике. Сон его был тяжел и глубок. После пробуждения головная боль обеспечена.

Фон Котен сел на место, но строгим видом показал, что готов применить власть, какой у Охранного отделения было в избытке. Особенно в отношении полиции.

– Искать бомбу бесполезно, – сказал Ванзаров.

– Это почему же? Как это понимать? Отказываетесь подчиниться моему приказу?

– Михаил, берегите нервы. Никакой бомбы нет и никогда не было.

В лице строгого ротмистра мелькнула растерянность.

– Как так? – спросил он.

– Боевая ячейка «Ядро» существовала только в отчетах вашего доблестного агента. Усольцев попросту морочил вам голову, получая ежемесячный гонорар. Да, он общался и даже вел опасные разговоры со своими приятелями. Так приятно ощущать себя не скучным обывателем, а опасным соперником власти. Оппозицией, как сказали бы в английском парламенте. Правда, только на словах. Дальше болтовни у членов его ячейки дело не шло. Думаю, они не подозревали, что составляют боевую организацию.

– Но бомбу заложили! – возмутился фон Котен.

– Усольцев наврал. Вернее, выдал желаемое за действительное. Когда вызвал вас, Жарков был уже мертв, и бомбу ему просто неоткуда было взять. Так что Усольцеву пришлось ночью лезть в комнату Жаркова, чтобы ее найти. Кстати, там мы с ним лично и познакомились. Но и Жаркову до последнего дня было совсем не до игр в революцию. У него заботы были поважнее. Даже если Усольцев его просил, он бы ничего делать не стал.

– Не может быть…

– Вынужден не согласиться. Вся эта игра в заговор с последующим разоблачением была построена только на том, что Усольцев умел убеждать окружающих в собственной значимости. На самом деле у него не было ничего.

В участке начали собираться городовые. За ними вошел Лебедев. Сразу запахло никарагуанским табаком. Мужики, привыкшие к деревенским ароматам, морщили нос, не понимая, откуда так воняет. Криминалист делал совершенно невинное лицо.

Ванзаров встал.

– Вы можете с чистой совестью отправляться в столицу.

– Неужели? – фон Котен был мрачен безнадежно. – А что прикажете делать с донесениями Шмеля? Они же пошли начальству! Все ждут большого разоблачения!

– Тут я бессилен.