Она заставила себя выкинуть из головы эти бредовые мысли и сосредоточиться только на Мелани, которая, бездыханная, лежала в скромном сосновом гробу, ожидая погребения рядом с матерью.

Может, как раз сейчас Мелани и Черил радуются встрече там, на небесах? Хотя вряд ли. Ее мать и сестра не слишком ладили друг с другом при жизни. И, похоже, смерть не сблизит их. Мелани, как и отец, не прощала матери слабости. Они были из когорты сильных. Упорных. Теперь Мелани мертва. А отец с трудом вспоминает, как его зовут.

Доктор Симон Розен не смог проститься со своей старшей дочерью. Он даже не знал, что его любимой девочки уже нет в живых. Доктора, и в первую очередь Фельдман, опасались, что его слабое сердце не выдержит боли утраты. До сих пор никто не удосужился поставить Сару в известность о том, что у отца проблемы с сердцем, — даже Мелани, которая вполне могла бы использовать этот козырь с тем, чтобы усовестить сестру и заставить ее стать более послушной и внимательной дочерью. Впрочем, Сара догадывалась, почему Мелани умалчивала об этом. Наверное, боялась услышать язвительную реплику типа: «А я и не знала, что у него есть сердце». Она тут же представила, как могла бы отреагировать Мелани на это замечание: «Это не он бессердечный, Сара». И голос ее исполнен негодования, возмущения, раздражения.

Впервые за сегодняшний день у Сары увлажнился взгляд. Прости меня, Мел. Я вовсе не бессердечная. Хотя мне было бы гораздо проще жить, будь я такой.

Она поймала на себе взгляд Фельдмана. Психиатр стоял слева от нее, довольно близко, так что мог и коснуться, но он, разумеется, избегал этого. Очередной ее истерики он попросту боялся. Тем более на публике. На похоронах собрались коллеги Мелани, соответственно и его. Что бы они подумали, случись Фельдману — уважаемому и почитаемому мэтру — приобнять безутешную сестрицу и получить в ответ оплеуху?

Сара с тайным удовольствием вообразила себе подобную сцену. Светило психиатрии корчится под ее ударами. Шок и ужас на лицах окружающих. Психотерапевт, некогда врачевавший ее, унижен и оплеван. Постой-ка, Фельдман, не ты ли говорил мне, что лучше выплеснуть гнев, нежели его сдерживать? Или, того хуже, обратить его на себя? Не это ли ты твердил мне денно и нощно? Что скажешь, Фельдман?

— Это называется репрессией, Сара, — звучит его голос с мелодичным венгерским акцентом. — Ты отчаянно боишься оглянуться, заглянуть в себя.

Ей — восемнадцать. Она чопорно сидит в кожаном кресле в кабинете доктора Стэнли Фельдмана. Руки она скрестила на груди, словно защищаясь.

— Я не жалуюсь, Фельдман. С чего бы мне жаловаться?

— Тогда почему ты здесь?

— Я вскрыла себе вены. И сделала это неумело. — Бойко щебечет. Улыбается. Длинные рукава рубашки прикрывают свежие, незарубцованные раны.

— И что? Ты хочешь, чтобы я научил тебя делать это как следует?

Злость охватывает ее.

— Знаете, что меня больше всего бесит в вас, психиатрах? Вы охотно задаете вопросы, но ответов от вас никогда не дождешься. — Она уже на ногах. Направляется к двери. С нее довольно.

— Я не могу давать ответы, Сара. Никто, кроме тебя, не может их дать…

Бессовестная ложь. Нет у нее никаких ответов. Она не могла объяснить, почему покончила с собой ее мать, почему она сама предпринимала бесконечные попытки самоубийства, почему Мелани обрекла себя на роль жертвы Ромео и еще: почему она, Сара, запаниковала при мысли о том, что может стать его следующей жертвой.

Стоявший над гробом раввин в серебристой ермолке на коротко стриженных седых волосах, в темно-синем костюме с накинутыми на плечи голубыми, белыми и золотыми лентами, заканчивал каддиш — древнюю еврейскую молитву по усопшим. Справа от Сары стоял Берни, и, хотя он и был едва знаком с Мелани, громко шмыгал носом и время от времени прикладывал к глазам мятый голубой платок.

Скорбных плакальщиков хватало. Сара почти никого из них не знала. Около сотни человек — коллеги, друзья, пациенты — пришли на похороны. Наряд местной и городской полиции сдерживал толпу вездесущих масс-медиа и любопытствующих зевак в отведенной для них зоне.

Сара бросила взгляд на Билла Деннисона, стоявшего по другую сторону гроба, рядом с раввином. Классический образец скорбящего экс-супруга. Как всегда опрятен. Хорошо сшитый синий костюм в тонкую полоску, пиджак двубортный, европейского покроя. Киногерой-психиатр. Красивое лицо не лишено мужественности, а потому не слащаво. Майкл Дуглас вполне мог бы изобразить его на экране. Правда, Билл пришел бы в ярость, узнай он, что на роль выбрали не его самого. И, если бы все-таки сыграл себя, непременно сорвал бы звездные лавры. Профессиональный психиатр, обладатель премии «Эмми» за лучшее исполнение…