Шрифт:
— Идиоты, — сказала Лена, а потом нехорошо выругалась.
— Да, — сказал Сергей. — Как-то противно здесь. Вокруг смерти массовку устраивают.
Ему понравились свои слова, он заглянул в лицо Лены.
— Молодец, молодец, — сказала она. — Умный. Куда ты, собственно, прешься, умный?
— Собственно, за тобой.
— Домой, в родной Саратов?
— А ты в Саратов?
— Первым попавшимся поездом. Погано здесь. Ненавижу Москву.
— Ну, домой так домой.
— А ты его жену видел?
— Чью?
— Антуфьева.
— Нет. Фотографий нигде не было. И интервью она не дает.
— Опять метро. Но не к Павелецкой, а совсем в другую сторону.
— Киевская. Вокзал.
— Тетка у меня в Переделкине живет. Мать просила привет передать, — сказала Лена. — Тургеневская улица, дом семнадцать.
— Если не против, я провожу. Делать все равно нечего.
— Как хочешь.
— В Переделкине, я слышал, писатели живут.
— Тетка не писательница, нормальный человек.
— Уже легче.
Поехали на электричке в Переделкино искать тетку Лены — не писательницу.
Приехали: безлюдье, пустые совсем улицы.
Топтались, озираясь, наконец женщина появилась с тележкой-сумкой, спросили у нее, где улица Тургенева, та призадумалась, потом сказала, что это вроде надо пойти по этой вот улице прямо, а потом свернуть, а там спросите, там скажут.
Пошли по указанной улице, свернули, но спросить не у кого было — та же пустота. Решили двигаться наугад — до первого живого человека.
В конце одной из улиц увидели дым, пошли на дым.
Под деревьями, напротив строящегося большого дома, сидели мужчины, кругом возле костра, сказка про двенадцать месяцев. Они пили вино, а на водопроводной трубе, как на вертеле, над костром жарилась целая свиная туша.
— Не знаете, где тут улица Тургенева? — спросил Сергей.
Ответил человек с умными глазами, черными, иноземными — как и у всех остальных. Но ответил не прямо. Он ответил так. Он повернулся к одному своему товарищу и спросил его:
— Рохад, ты не знаешь, где улица Тургенева?
— Нет, — сказал Рохад.
Тогда человек повернулся к другому и спросил его не спеша:
— Геран, — ты не знаешь, где улица Тургенева?
— Нет, сказал Геран.
— Вот видишь! — удивленно воскликнул человек. — Даже они не знают!
Все сдержанно рассмеялись — чему-то своему, что они знали про Рохада и Герана. Рассмеялись и Рохад с Гераном, потому что мужчины должны уметь смеяться доброй шутке над собой, понимая ее отличие от обиды и оскорбления.
— Зачем вам улица Тургенева? — спросил умный человек. — Садитесь с нами. Вино пьем, мясо будет. Угощайтесь!
— Спасибо, — сказал Сергей.
Это слово было понято как согласие. Повинуясь знаку своего главного, Рохад и Геран поднесли Сергею и Лене по стакану вина. Они налили его из больших бутылей. Наверное, это было самодельное вино, вино их родины. На просвет — розовое, чистое.
Запах и вкус — замечательные.
— Тост! — сказал черноокий умный человек.
Все взяли стаканы.
Человек задумчиво, глядя сквозь вино на костер, сказал:
— Трудами изнурен, хочу уснуть, Блаженный отдых обрести в постели. Но только лягу, вновь пускаюсь в путь — В своих мечтах — к одной и той же цели. Мои мечты и чувства в сотый раз Идут к тебе дорогой пилигрима, И, не смыкая утомленных глаз, Я вижу тьму, что и слепому зрима. Усердным взором сердца и ума Во тьме тебя ищу, лишенный зренья. И кажется великолепной тьма, Когда в нее ты входишь светлой тенью. Мне от любви покоя не найти. И днем и ночью — я всегда в пути.Шекспир, — шепнул на ухо Сергей Иванов Лене. Она с непонятной досадой пихнула его локтем.
После паузы любитель Шекспира произнес:
— Будьте же всегда в пути, друзья мои, как автор этих прелестных слов, кроме к любви — нет дороги. Ваше здоровье!
Друзья его глядели на него с беспредельным уважением, выпили не спеша — и до дна каждый.
После этого они стали кушать мясо.
Лена подсела к любителю Шекспира и стала о чем-то с ним тихо говорить. Тот перестал кушать, рассуждал внимательно и осторожно — будто отец с дочкой говорит или учитель с ученицей. Лена-ханум, попытался насмешливо настроить себя Сергей. Гюльчатай. И выпил, не дожидаясь тоста, полный стакан, благо ему подливали сразу же по мере опустошения. Лена-ханум, сероглазая, рот обветренный, нос облупленный, прямые волосы торчат из-под платка, волосы, глядя на которые вспоминаешь строчку Янки Дягилевой, Царство ей небесное: «Не сохнет сено в моей рыжей башке.» Царство им всем небесное. Помянем. Он выпил еще и почувствовал вдруг ответственность за судьбу этой девчушки, оказавшейся в компании темпераментных южных мужчин. А Шекспир темпераменту — не помеха! Он встал и сказал: