— Ну и ладно. Ты проорался? Поехали домой.

Они ехали в Саратов опять девяткой. Вернее, возвращаясь из Москвы, поезд почему-то становится десятым. Цифра десять Сергею Иванову нравится гораздо меньше. Это вообще удивительно, думал он. У поездов в Москву — красивые номера, все нечетные (он нечетные числа любит больше) девятый, тринадцатый, семнадцатый, шестьдесят первый, сто первый. Обратно же идут усталые, скучные, пресные — четные…

Утром разговора не будет: поезд придет рано — проснуться, умыться, распрощаться. Значит — говорить надо сейчас.

Он пробовал слова. Начал с самых:

— Вот фиговина какая. Влюбился я, что ли? Я без тебя не смогу теперь.

— Сможешь, — сказала Лена.

— Конечно, смогу. Это я так, придуриваюсь. Может, созвонимся когда-нибудь?

— У меня нет телефона.

— А живешь где?

— В доме. Пять этажей, панельный, шесть подъездов.

— Я найду. Не веришь? Не так уж трудно. Не так уж много в Саратове панельных пятиэтажных домов. Ну сто. Ну двести. Найти проще простого: где тут девушка с кольцом в носу живет? За неделю найду.

— Зачем?

Сергей помолчал. А потом сказал фразу почти детскую:

— Тебе жалко, что ли?

Лена даже рассмеялась.

— Не хочешь играть со мной, будто я плохой какой-то, а я хороший! — Обрадованный, продолжил Сергей Иванов.

— Вот что, хороший…

— Что?

— Ничего.

Лена легла на свою полку.

И больше Сергей не говорил с ней и не видел ее лица, потому что она лежала лицом вниз, потом он заснул, а когда проснулся, люди уже выходили из вагона и проводница покрикивала на запоздавших…

Лены не было уже.

Сергей Иванов ехал домой на троллейбусе, стоял, прижатый толпой к стеклу, и думал: нет, хорошо. Антуфьев умер. Он был возле его дома. Встретил девушку, которую, кажется, полюбил. Найдет или нет, это дело сто сорок четвертое. Главное — другое. Даже и не любовь. А что-то такое, чему пока нет слов, но не хочется торопить их и искать в себе, пусть сами придут, пусть не сразу, пусть лет через десять — или даже никогда, главное знать, что они есть…

19 ноября 1996 г.

— И всё? — спросила девушка в телеграфном окошке, увидев на бланке одно только слово.

— «Всё» — и все, — ответил ей Крахоборов, потому что телеграмма состояла именно из этого слова. «Всё». И всё. Подпись «Иванов. Проездом.» — ничего не добавляла.

Девушка смотрела на Крахоборова, а он смотрел на нее. Крахоборов был красив. Лицо его было изящно и преступно. И девушка смотрела на него, а он смотрел на нее, глядя, как она смотрит на него.

— Странно, — сказала девушка.

— Я тоже так думаю, — согласился Крахоборов и отошел от окошка.

Все. За неделю он сделал все, что мог, в городе по имени Саратов, наружности которого не успел рассмотреть — и не испытывал этого желания. Ему здесь больше нечего делать. Завтра он будет в Москве. Дома.

Спускаясь по широкой лестнице большого здания главпочтамта, Крахоборов остановился у выхода — закурить.

В углу у двери сидел нищий. Рвань, грязь, вонь. В картузе — скомканная денежная бумажка и медяки.

— Плохо подают; отец?

— Такие как ты, плохо. Больно богатые.

— Я не больно богат, я богат небольно, — поиграл словами Крахоборов. И ему захотелось кинуть в картуз пятьдесят тысяч рублей денег. И он кинул бы, но нищий вдруг сказал:

— A у меня день рожденья седьня.

— И сколько тебе?

— Сорок три! — заулыбался нищий черными обломками зубов. Всякое сведение о своей личности для него всегда было смешно и удивительно как-то. Сорок три, в самом деле. Смех! Удивленье! В чем тут смех, в чем удивленье, он не знал, но смеялся и удивлялся — как смеялся, когда его спрашивали, моется ли он когда-нибудь, почему не работает, какие напитки предпочитает, где обитает в ночное время — и тому подобное. Он отвечал со смехом и удивлением. Давно уже.

— Не врешь?