Андрею Антуфьеву сорок лет; а Сергею Иванову двадцать два года. Вот уж что совершенно неважно! — ибо во всяком мире несколько миров, есть мир, в котором нет отцов и детей, нет старших и младших, есть только музыка и слова — и все остальное соотносится лишь с музыкой и словами и ни с чем другим. Да, еще голос. Это даже первое. Голос. Цвет голоса. Потом музыка и слова. На десятом месте внешность. На двадцатом — биография. Остальное — с большим отрывом — на сто сорок четвертом месте. Нелепо даже подумать, что Антуфьев юноше Сергею Иванову «годится в отцы», хотя Антуфьев начал заниматься рок-музыкой еще тогда, когда Иванова и на свете не было. В этом мире все равны. Сергей Иванов не может быть без Андрея Антуфьева, но и Андрея Антуфьева нет без Сергея Иванова.

Это тоже важно.

Андрей Антуфьев живет с третьей женою в шестнадцатиэтажном доме на проспекте Мира, а Сергей Иванов в доме на улице Перспективной в доме пятиэтажном, панельном, в двухкомнатной квартире — с мамой и папой, с кошкой Фенечкой.

Абсолютно неважно.

Комната Сергея Иванова увешана портретами, плакатами, афишами Антуфьева, а в комнате Андрея Антуфьева голо и пусто, лишь мягкий ковер на полу и иконка в углу. Полгода назад в приступе артистического бешенства он выбросил из комнаты всю мебель, а заодно и картины, и книги — «всю эту дрянь, которую мы вешаем на себя, как папуасы пуговицы от кальсон!» Слова эти опубликованы были в двенадцати газетах и семи массовых журналах. Откуда узнали, сволочи?

Ладно, неважно.

Самая ценная вещь в доме Антуфьева — гитара, которую подарил ему пятнадцать лет назад Джон Маклафлин. Самая ценная вещь в комнате Сергея Иванова — ковбойский сапог со шпорой, в котором Антуфьев выступал в Подольске, в 87-м году, когда не распалась еще его группа «ОСД» («Одиночно стоящее дерево»).

Но Сергей Иванов — не фанат Андрея Антуфьева. Он вообще не любит этого жаргона: «фанат», «фан» (или «фэн»), «крутой саунд», «джем-сейшн», «тусовка», «тусня» и т. п. Он даже слова «кайф» не употребляет, он, истинный профессионал любви к рок-музыке, перешагнул этот хвастливый полудилетантский порог, он уже совершенно спокойно может говорить обо всем нормальными русскими словами. Сборная солянка, скажет он о концерте, где собрались поиграть музыканты разных групп — а не «джем-сейшн». Оригинальная одежда, а не «стремный прикид», скажет он, усмехаясь потугам сверстников казаться знатоками и пересыпать речь словесными побрякушками, «фенечками» (в честь чего он иронически и кошку свою назвал).

И это, и это неважно.

Сергей Иванов одинок, Андрей Антуфьев, по мнению Иванова, тоже одинок. Вот что самое важное.

Некоторое время назад Антуфьева, обнаружившегося после долгого молчания с группой «Другое дерево», вдруг «раскрутили» радио, телевидение и студии звукозаписи; кроме старых песен (любимых песен Сергея Иванова), появилась куча новых, Антуфьев как-то быстро «запопсовел», начал заниматься «чесом», то есть объезжать страну вдоль и поперек с концертами на предмет хлеба насущного. Сергей Иванов рассорился с теми, кто упрекал Антуфьева в продажности, он говорил, что такой человек, как Антуфьев, многое себе может позволить — в том числе и любовь к себе со стороны простолюдинов.

Но понимал, что все же истина ему не менее дорога, чем Платон, и Антуфьев, пожалуй, слишком уж как-то неразборчив стал. Ему даже приснился однажды длинный сон с подробным разговором: они выпивают с Антуфьевым, и Сергей говорит, говорит ему, объясняет, объясняет, Антуфьев слушает печально и мудро, соглашается, кладет руку ему на плечо… Это прикосновение на своем плече Сергей чувствовал потом несколько дней.

И настал момент, когда Сергею Иванову нестерпимо захотелось увидеть Антуфьева живьем. Может, поговорить с ним, если удастся. Если это выйдет ненавязчиво. Как-нибудь само собой. Он полгода продумывал, какой может быть эта встреча, как ее можно устроить, собрался уж было ехать в Москву (точный адрес Антуфьева ему, конечно, известен, — но письмо, подобно влюбленной школьнице, он не собирался писать), и вдруг, в начале лета 96-го года, известие: Антуфьев гастролирует по Волге, в Саратове один день, в помещении цирка. За неделю до концерта Сергей Иванов купил билет. Он купил билет и сказал себе, что надо успокоиться и забыть. Но, конечно, не сумел забыть — и к дню выступления дошел до такого состояния, что утром вынужден был выпить немного вина. Он пил вино, включив на полную громкость песни Антуфьева. Родители уехали на дачу — по его просьбе. Он был для них мальчик в общем-то тихий и спокойный, просто еще не определился, не нашел себя в жизни, но иногда становился нетерпеливо настойчив, нервно-упрям, и они пугались этого — и спешили пойти ему навстречу. Сергей Иванов пил вино и оглядывал комнату, фантазируя, что Антуфьев может оказаться у него в гостях. Почему нет? Наверняка его будут зазывать «крутые» люди — на волжский берег, на дачку с банькой, на шашлык и тому подобное, а он, Сергей Иванов, улучит момент, подойдет и скажет с достоинством: «Здравствуйте, Андрей Викторович. У меня нет ни дачи, ни машины, у меня есть только пять бутылок портвейна и несколько слов для вас, которые могут быть вам небезынтересны, пойдемте ко мне в гости?» И если Антуфьев остался в корне своем Антуфьевым, он должен отвергнуть все заманчивые «крутые» предложения и уважить просто простого парня — это, в конце концов, ему плюс, прибавление к его легенде, Сергей Иванов хоть и с некоторой брезгливостью относится к самотворным легендам, но понимает их игровую прелесть, их важность для «фанатов», склонных придавать судьбоносное и почти мистическое значение мельчайшим поступкам кумира — и мельчайшим, кстати, его привычкам, включая то, какой бритвой он бреется и какие сигареты курит. Антуфьев курит «Беломор».

Чтобы не смутить гостя, Сергей Иванов содрал все его изображения со стен. Остались светлые прямоугольники, окаймленные выгоревшими дешевыми обоями бледно-зеленого цвета. Сергей Иванов сел на пол, стал смотреть на них — и пустоты эти вызывали в нем мучительные и прекрасные позывы на какие-то очень важные, очень умные, жизненно-необходимые мысли, мысли-открытия — он никак не мог оформить их в своем уме, но сладость доставляло уже само ощущение их близости, сама уверенность, что никуда они не денутся, рано или поздно — придут. И все станет ясно. До конца.

Глянув на часы, Сергей ахнул: через полчаса концерт. Три бутылки вина уж выпито, но это ничего, по пути они с Андреем возьмут в любом ларьке. Он поспешил к цирку.

Народ проходил сквозь контроль густо и довольно буднично.

Это вывело Сергея из себя.

— Куда вы прете? — закричал он. — Вы ошиблись, сегодня клоунов нет! И дрессированных обезьян нет! А то, что будет — не для ваших обезьяньих мозгов! Вы же ничего не понимаете, зачем вам это нужно? Бедные вы, бедные!

Кто-то засмеялся. Возле Антуфьева оказался молодой человек в милицейской форме. Он аккуратно отвел Сергея в сторонку и сказал ему:

— Отдыхай, паренек!

Сергей стоял, покачиваясь, недоумевая.

Наконец возмутился:

— Как ты смеешь, поганый мент, хватать меня руками и не пускать меня?! У меня билет! — помахал он бумажкой.

Милиционер взял билет, порвал его и сказал:

— Нет у тебя билета.

Обезумев, что не попадет на Антуфьева, Сергей Иванов бросился на милиционера, но тот быстро скрутил его и с помощью товарища своего впихнул в милицейскую машину — «воронок». Там Сергей продолжил кричать и буянить, к нему присоединились и те, кто раньше попал в «воронок». Сергей переключился на них, обвиняя в невежестве и в том, что для них даже концерт Такого Человека всего лишь повод накуриться травы и нажраться портвейна, для них нет святого! Дискуссия обострилась, и Сергея стали уже поколачивать, он принял сражение, но тут распахнулась дверца — и досталось всем сражающимся. Били чем-то тугим и жестким, Сергей потерял сознание.