Виктор Лебедев:

Каждый приходил к этому по-разному, но я – через музыку. И вообще многие люди приходили через музыку. Где-то в девятом классе или в восьмом мы увидели все фильм «Серенада Солнечной долины». И музыка в нем настолько поразила нас и настолько восхитила, что я сел тут же за рояль играть все эти мелодии, а In the Mood Гленна Миллера, который там исполнял оркестр, исполнялся типа буги-вуги, там был такой достаточно модный в то время ритм. И мы одновременно захотели скопировать всю одежду, которая была там у джазменов в фильме. Были еще несколько фильмов – французский «Их было пятеро» или «Судьба солдата в Америке». Но самое главное, что, несмотря на наивное содержание, пустяковое мы почувствовали, как бывает после зимы противной: выходишь на улицу, и первый ветерок теплый, вот – вот весна настанет. С [ «Серенадой Солнечной долины»] подул воздух другого мира абсолютно, если хотите – свободного. Наивность содержания не давала возможности глобально к этому отнестись, но тем не менее… вот с этого все пошло. Эти фильмы – как прозрение какое-то.

После этого мы стали утрированно копировать новации, которые с Запада приходили, просачивались. Особенно это началось сразу после смерти Сталина. Тогда уже были семнадцатилетние мы, и после смерти Сталина был какой-то такой момент, не то что свободы, но раскрепощения: все-таки что-то разрешалось.

Никакого расслоения общества тогда не было. Но эта компания резко противопоставляла себя своим поведением таким вот карьерным комсомольским настроениям вузовских студентов, для которых – Целина, партия, комсомол. Поэтому некоторые деятели культуры тех лет боялись попасть в эту среду – не дай бог, кто-то из партийного начальства увидит. А мы были оголтелые, и это было вперемежку с замечательными вещами. Скажем, молоденький Бродский читал свои первые стихи, Илюша Авербах стал замечательным кинорежиссером, Миша Козаков стал актером.

Эта среда увлекала не только внешней атрибутикой. Хоть она носила наивный и смешной характер – как я по фотографиям старым могу судить, – но, конечно, эта среда была антисоветская. Из [стиляг] вырастали люди, жизненное кредо которых совершенно шло вразрез с [государственной] идеологией. Попасть в эту среду было очень заманчиво, и талантливость многих людей в ней привлекала, конечно. А крайние проявления – они всегда у молодежи присутствуют. Потом были битломаны, панки, еще кто-то. А в то время это был первый после НЭПа всплеск протестно-эпатажный.

Бурные стиляги – они были с пятьдесят третьего года – момента смерти Сталина – и до пятьдесят шестого – пятьдесят седьмого года. Потом это все растворилось, и все стали несколько иными. Все стиляги сделали короткие стрижки, стали одеваться в твидовые пиджаки и уже пошла влюбленность в Хемингуэя и совсем другое. Это уже были элегантно одетые люди, потому что, во-первых, повзрослели, а, во-вторых [старались быть похожи] на героев Ремарка, Хемингуэя. Все называли друг друга «старик», «старичок» и все собирались в Питере в двух местах. В Питере – ресторан «Восточный» или ресторан «Север».

Лев Лурье:

Поколение стиляг – это часть поколения шестидесятников, определяющим для которых был пятьдесят третий – пятьдесят шестой год. То есть, это – люди, которые «пришли с холода»: заканчивали школы для мальчиков, пережили – в ленинградском случае – эвакуацию и блокаду, безотцовщину, обладали поэтому необычайной жаждой жизни, которую было трудно удовлетворить в казарменных сталинских условиях, и которой гейзеры начали бить в начале пятидесятых. Предощущение этого поколения было и сразу после войны, хотя преобладала так называемая шпана, и быть модным среди молодых людей было не слишком принято, это скорей скрывали, это было какой-то такой закрытой сектой.

Это был такой, что уже многократно подмечено, вариант советского дендизма и даже, как дендизм вообще, связанный с «золотой молодежью» и с каким-то неправедным накоплением, потому что вся эта экипировка стоила достаточно много денег, а откуда их взять было непонятно. И это было связано с какой-то «крутежкой», продажей, перепродажей, полууголовкой или полностью уголовкой. Но проблема заключалась в том, что всякое отклоняющееся поведение в это время хрущевское – увлечение ли Пастернаком, слушание ли зарубежного радио, галстук ли с обезьяной – они равно преследовались. И поэтому между разными «шестидесятниками» было нечто вроде того, что Вышинский (прокурор многих сталинских процессов – В. К.) называл «беспринципным правотроцкистским блоком». Мне достоверно известно, что, скажем, Довлатов или Бродский поддерживали очень приличные отношения со стилягами, но не с той их частью, которая потребляла, а с той частью, которая была более опасна, более связана с уголовкой, то есть, занималась добычей этого всего у немногих иностранцев [приезжавших в СССР]. Это – рискованная история, в которой был определенный героизм. Бродскому [этот тип стиляг] был интересен, хотя воспринимался слегка иронически, и он взял у них язык – сленг. И наглость Бродского – она от этого поколения.

Русский народ – в широком смысле слова – выживал при разном строе, как бы отстраняясь от государства. В семью, в пьянство, в разбой – разные есть способы жизни. И brainwashing («промывка мозгов» – В. К.) не было по-настоящему – оно было, когда эта история была на подъеме, в тридцатые годы, в двадцатые, а после войны – трофейные фильмы, англо-американские союзники, Европа. Это было в сексуальном смысле необычное поколение, потому что огромное количество мужчин было убито, и мальчикам несложно было вступить в контакт с какой-нибудь теткой или девушкой. Мужчины вообще ценились. И это еще связано с урбанизацией и ростом среднего класса. Ведь стиляги, если присмотреться, большинство из них – дети боевых офицеров. Это – не рабочая среда. Офицеры, конструкторы военных заводов – то есть, люди, никак не связанные с деревней. Почему, собственно, они были так ненавистны деревенщикам – те чувствовали, что это какой-то новый тип: по-своему, тургеневские нигилисты, по-своему, [герои] Лермонтова. Такая вот контркультура достаточно поверхностная: она может выражаться в дуэли или в каком-то гусарстве – в разное время по-разному. Стиляги – это то, что в России называется полусвет. А полусвет может быть оппозиционным по отношению к истэблишменту.

Стиляги – это интегральная часть шестидесятников, потому что шестидесятники – это такой континуум. [Немецкий философ] Мангейм, классик теории поколенческого анализа, говорит о поколении в [нескольких] смыслах. Существует поколение в смысле года рождения, и существует поколение в смысле стиляг – то есть, родившихся в одно и то же время и принадлежащих к одной и той же культуре. Люди тридцатых годов рождения, выросшие в больших городах, дети ИТР (инженерно-технических работников – В. К.), условно говоря. Поколенческие группы и движут историю. Физики поколения Ландау или деятели французской революции или народовольцы. Их объединяет год рождения и еще ряд вещей: любимые книги и так далее. Это – люди, которые, что называется, изменяют мир. И стиляги – некая периферия этого движения.