Виктор Лебедев:

Во-первых, возраст. Люди стали старше. Во-вторых, в это время как раз все или заканчивали вузы, или были в предзащитном состоянии. В-третьих, к этому времени [в СССР] уже приехали люди, одетые иначе. Например, на меня повлиял приезд Ива Монтана (в 1956–м году – В. К.), я просто влюбился в этого человека и пронес эту симпатию через всю жизнь. И как к певцу, и как к личности, и к тому, как он был одет. И другие – Жильбер Беко, Жак Брель. В это время они как раз все приехали. В пятьдесят шестом году впервые приехала My Fair Lady в Петербург, приехали музыканты какие-то, певица Катарина Валенте. Тогда наша компания, например, резко поменялась: стали носить твидовые пиджаки, тройки – костюмы, платочек в кармашек, и уже вся эта гипертрофия закончилась. Тогда же началась влюбленность в первые произведения Васи Аксенова – «Звездный билет» и так далее. Все поменялось, и музыка тоже. Была уже не только американская, но и появилось большое влияние французской музыки, потому что их много гастролировало. Мы уже больше не к американской моде, а к парижской повернулись, и уже у девочек «бабетты» появились – они увидели Бриджит Бардо.

Борис Павлинов:

Это был протест против вот этого самого комсомольского идиотизма, во-вторых – желание не быть каким-то сельским быдлом, избирательно получать [из западной культуры] то, что было интересно, приятно, современно по тому времени. Не отставать, не терять человеческий облик, не становиться полуживотными.

Валерий Попов:

[Появилась] некоторая свобода нравов. Можно было волочь какую-нибудь девушку за шею, как курицу. Волочь по Невскому, чтобы она еле за тобой поспевала. И при этом курить сигару. Это было «аморально». Раньше под ручку только можно было ходить. Без этой эпохи ничего бы не было дальнейшего. Если бы этого не было, был бы у нас какой-нибудь Мао дзэ Дун до сих пор. Свобода началась оттуда, безусловно.

Алексей Козлов:

У меня было таких вот друзей – [стиляг] не больше десяти. Может быть, у них тоже были. Но, в принципе, мы исчислялись несколькими десятками на всю Москву. Не более того. Остальные, может быть, тоже интересовались и знали не меньше нас, но их отличало то, что они внешне не выделялись, старались держаться в тени. У меня был такой приятель, который тоже очень много всего знал, но почему-то одежда его вообще не интересовала. Он одевался, как все. И мы с ним разговаривали, все нормально, но он не выделялся. Он носил советские костюмы. А я не мог держать в себе это преимущество над всеми остальными, я должен был это подчеркнуть. Количество таких людей было, наверно, гораздо больше, но у них не было такого чувства самосознания, они не хотели выделяться. В советском обществе был какой-то процент населения – может быть, они миллионами исчислялись, которые все понимали, все знали, всем интересовались. Они просто тихо, в тряпочку, дома или там на кухне собирались. Это называлось «Фига в кармане». Я к ним относился с легким презрением. Я их любил и уважал, но за вот эту трусость я их презирал. Слегка. Я этого не выказывал, конечно. А те, кого обзывали стилягами, не могли удержаться и демонстрировали свое это знание. В виде внешних проявлений. Они держали «фиги в кармане», мы старались эти фиги показывать. А самые рискованные люди – это шестьдесят восьмой год, на Красную площадь вышли – Горбаневская, Делоне и другие. Когда в Прагу вошли [советские войска]. Они вышли, их тут же забрали, и они все в лагеря попали.

Валерий Сафонов:

Стиляга – это воспитание в себе чувства стиля. Постепенно складывалось понимание стиля. И этот процесс – воспитания стиля, понимания стиля – все это шло интуитивно.

Олег Яцкевич:

Мы были нормальные ребята. Но государство взялось нас преследовать за то, что мы не хотим ходить в пальто фабрики Володарского, которое… Как говорил значительно позже Жванецкий, если не видел ничего хорошего, то и «Запорожец» сойдет.

И [стиляжная] публика – они в большинстве своем в жизни благополучно состоялись. Среди стиляг были и подражатели, которые только во имя брюк вступили во все это, но были… Я могу назвать десятки людей, который состоялись – в музыке, в науке: в самых разных областях. Это были более чем правильные ребята. Из них вышел, кстати, и Василий Аксенов, и Аркадий Арканов.

Анатолий Кальварский:

Тем людям, кто более свободно мыслил – естественно, про себя, не вслух – нравилось, что мы дразнили власть неосознанно. Это был какой-то неосознанный опознавательный знак: чужие, свои. Потом, правда, эти свои оказались не очень «своими». Но тогда мы опознавали друг друга.

Борис Алексеев:

Уже стали на [узкие] брюки смотреть нормально. Тихо-тихо, но глядя на стиляг, молодежь стала приодеваться, приобуваться, себя вести немножко по-другому. Более расслабленные, что ли, стали. Не стало того запрещенного – что все недоступно. Можно было что-то слушать встречаться… Уже пошла другая волна, диссидентская. Стали читать книжки какие-то, изданные на Западе, журналы пошли. И стиляжничество как таковое потеряло смысл. Оно свое дело сделало. Перестали в «Крокодиле» рисовать карикатуры – стали рисовать на пьяниц, алкоголиков. И это сошло на нет, перешло в какие-то другие области.

Александр Петров:

У нас с того времени выработался иммунитет ко всему тому, что носят окружающие. То есть, человек должен быть оригинально одет. Многие только этим и отличались. Интеллекта никакого. Кто-то уже умер, кто-то эмигрировал, кто-то забросил это увлечение одеждой.

Увлечение музыкой, коллекционирование пластинок дало мне много. Джаз – это музыка вообще-то философская. Джаз научил меня философствовать. Я мало читаю, и иной раз я приходил к подобного же уровня выводам, что и человек, прочитавший несколько библиотек. И я спорил с другими: а почему когда человек мало читает, это считается отрицательным, а когда он мало музыки слушает, это нормально? Ответа не было.

Где-то внутри к меня сидит: нельзя копировать. И в виде, и в одежде, и в музыке. Нестандартно мыслить это научило меня.

Валерий Попов:

Это было безусловно поколение победителей. И оно свое сделало. В жизни и в моде.

Виктор Лебедев:

Как жизнь показала, [стиляги] сыграли колоссальную роль. Это была своеобразная культурная революция. Протестная, смешная иногда временами. Этот Невский проспект, эти прогулки, эти километры – восьмой, девятый, десятый класс, первый, второй, третий, четвертый курс консерватории – они дали колоссальный фундамент и желание обостренно воспринимать мир. И, конечно, это был глоток свободы своеобразной. Это было в какой-то степени братство, какая-то трогательная забота друг о друге, желание поделиться какой-то новацией. Это шло вразрез с тем запуганным, забитым академическим образованием, которое было у нас в это время. Смехотворными были все эти диаматы, истматы, истории партии и так далее. Многие деятели культуры, искусства вышли из этой среды и даже благодаря ей.

Алексей Козлов:

[Автор пьесы «Взрослая дочь молодого человека» Виктор] Славкин придумал замечательную идею: что люди, которые были штатниками, там, стилягами, когда пришла свобода, они оказались в полном дерьме. А все эти американские шмотки получили возможность покупать совершенно спокойно те, кто были партийными деятелями. Кто зажимал их, те стали привозить фирменные пластинки и шмотки из-за границы, став дипломатами, членами партии. А кто был в загоне, они так и остались. Власть достается все равно продажным людям. Эта идея замечательная совершенно. А все детали – это я ему рассказал.