Последние дни сотник вел себя тише дождевого червя, но тут агадейцы, как будто их Нергал за язык дергал, принялись выпячивать его достоинства. Понятно, к чему могло привести такое заступничество – Каи-Хан, совершенно остервенев, посадил Нулана под арест за ничтожную провинность и обещал «прислонить к столбу». Но потом все-таки выпустил, и в тот же день сотник пошел в бой за Бен-Саифом.

Жаркое было дело в длинном глубоком овраге под Бусарой. Завидев перед собой маленький отряд, гирканцы резво кинулись вперед и напоролись на агадейские ловушки, но их все равно оставалась уймища, шестеро против одного, и тут на них ринулся всадник на огнедышащем коне, и кочевники десятками сыпались с седел, и пятились, цепенея от ужаса, а Нулан со своими людьми защищал Бен-Саифа сзади и с боков, выбивал лучников, бравших агадейца на прицел, и они прошли овраг из конца в конец, как наконечник пики проходит сквозь кроличью тушку, и усеяли землю изрубленными, обожженными телами. Это была мечта, а не схватка, но и она не обошлась без потерь.

И вот у Нулана осталось двадцать шесть родичей, и мало кто из них не носит свежих ран. «О Иштар, за что ты прогневалась на меня?»

Солнце клонилось к западному взгорью, буйволы едва переставляли ноги, но впереди уже виднелся мост. Решение окрепло: за рекой они выпрягут буйволов, вдосталь наедятся жареной говядины, а с первыми проблесками утренней зари повозки двинутся на конной тяге. Нулан выпрямился в седле, увидев облачко пыли, быстро движущееся навстречу. Двое наездников, высланных вперед на разведку, возвращались во весь опор.

– Что там еще?! – воскликнул он, когда всадники остановили запаренных коней.

– Чужие на мосту, – доложил чумазый скуластый юноша.

– О-о! – застонал Нулан. – Мы прокляты богами, не иначе! – Он повернулся и замахал руками ездовым, а затем спросил у юноши: – Сколько?

– Я насчитал десятерых пеших, – сказал разведчик. – Тяжелые доспехи, длинные копья, секиры и двуручные мечи. На северян смахивают.

Сотник сдвинул брови, превратив их в широкую засаленную щеточку.

– Какие еще северяне?! Откуда тут взяться северянам?! О-о, немилость Иштар! Это же наемники!

По смуглым скулам юного воина разлился пепельный цвет – разведчик живо вспомнил лафатскую бойню.

– Говоришь, десять? – сотник чуть не выл от отчаяния. Увидев, кивок, он сорвался на крик: – Десять – только на мосту! Застава! А в деревне – сотня или две! А мы тут, как навозные жуки на кошме с этими сучьими телегами! И ни мостика, ни брода на тыщу полетов стрелы! Только этот сучий мост!

– Лучники! – донесся вопль из конца обоза.

Нулан резко обернулся и тут же услышал пронзительное ржание и человеческий крик. Он повернулся назад и увидел, как скуластый парень хватается за кровоточащую икру; пробив ее, наконечник длинной стрелы вонзился в живот скакуна.

– Ы-ы-а-а-а! – в бешенстве завопил Нулан, налитыми кровью глазами высматривая на гребне ближнего холма вражеских стрелков. Кто-то шевельнулся между валунами чуть правее вершины, и в грудь сотника ударила стрела. В самый центр круглого бронзового нагрудника.

В обозе снова закричали, Нулан оглянулся и увидел ездового, упавшего поперек телеги. Ревел буйвол, раненный в шею. Апийцы тоже хватались за луки, наугад посылали стрелы в сторону холма. Прикрывая живот щитом из ивовых прутьев и кожи, сотник оглянулся назад, он не сомневался, что с тыла сейчас ударит конница. И заметил в двадцати пяти или тридцати бросках копья силуэты всадников над гребнем кургана!

Вот она, смерть. Глупый, бесславный конец в неравном бою. Еще несколько мгновений, и сбудется желание Каи-Хана загнать опального сотника на серые равнины. Есть лишь один выход – бросить обоз, поворотить коня и бешеным аллюром рвануть вдоль реки, по голой степи. Авось, верный конь вынесет из беды!

Нулан затравленно посмотрел на восток. Длинная полоса ровной земли – верхняя терраса речной долины – манила, сулила спасение. Если только вон из-за того кургана не бросятся наперерез всадники в железных кольчугах и рогатых шлемах. Да нет, не бросятся, на что им горстка степных разбойников, когда тут целый обоз – грабь, бери, не хочу. От телеги с непристойными рисунками на бортах отвалился воин с железной арбалетной стрелой во лбу, короткий лук, обклеенный бычьей кишкой, вывалился из мертвой руки. Сотник подумал, что сам он – отличная мишень, странно, что еще жив. Он снова оглянулся на спасительный горизонт, подернутый горячей желтой дымкой, взглянул на холм, с которого летели смертоносные пернатые посланцы, выхватил саблю и с протяжным боевым кличем воздел ее над головой.

Добив второй стрелой мальчишку из головного дозора, Родж оглушительно расхохотался и вдруг обмер. Апийцы не клюнули на удочку. То ли их командир разгадал замысел врага, то ли отчаяние затмило его разум, но он выхватил клинок и повел своих людей в лобовую атаку – на пологий склон холма, навстречу длинным стрелам. Всадники истошно вопили, размахивая оружием и нахлестывая коней, а в обозе несколько ездовых торопливо отвязывали своих скакунов от телег и взлетали в седла.

В неописуемом ужасе бритунец посмотрел на далекий мост, где темнели продолговатые пятнышки – атаман с людьми Байрама, на курган, с которого Ямба и еще пятеро седоков, он знал, не придут к нему на выручку. Изнуренные степные кони спотыкались и шатались, но послушно несли своих хозяев вверх по склону, впереди на кауром скакала воплощенная ярость – коренастый плешивый воин без шлема, но с круглым бронзовым нагрудником, наплечниками и поножами; на миг Родж встретился с ним взглядом и подумал, что смотрит в глаза самой смерти.