От этого осознания собственной наготы Ирина загоралась еще больше, и краснела, и смущалась, и ждала продолжения.

– Стой, не шевелись! – попросил Иван, а сам опустился перед Ириной на колени. Дрожащими пальцами он расстегнул пуговицу на ее светлых тонких джинсах, потянул за молнию, которая без сопротивления поползла вниз.

– Я могу упасть, – предупредила Ирина. – Я ни в чем не уверена.

– Я тебя поймаю, – пообещал Иван, положив руки ей на талию. Он подцепил джинсы за талию и потянул вниз. Джинсы медленно, словно сопротивляясь, все же заскользили, и с каждым миллиметром наготы возбуждение только нарастало, пока наконец не стало непереносимо. Ирина стояла посреди мастерской в одних только трусиках, ее дыхание сбилось, а губы искали поцелуев. Головокружительное падение. Иван подскочил, подхватил Иру и прижал к себе, поцеловав в губы. Поцелуй был долгим, опьяняюще глубоким и страстным. В нем можно было раствориться, забыться. Ирина откинулась назад, уверенная в том, что Иван удержит ее, она запрокинула голову и отдала свои губы на растерзание, словно они теперь были и не ее вовсе, а принадлежали этому неудержимому мужчине напротив. Не прерывая поцелуя ни на секунду, Иван запустил ладонь ей в трусики. Последний барьер, теплая нежность, доверчиво отданная ему, чтобы доставлять наслаждение. Ирина позволила стянуть с нее все.

– Тебе не холодно? – спросил Иван, заглянув с беспокойством в ее ошалевшие глаза.

– Мне сейчас не до этого, – прошептала она. – Я вся горю. Я нравлюсь тебе? Чего бы ты хотел, заняться со мной сексом или нарисовать меня такой?

Вместо ответа Иван подхватил обнаженную Ирину на руки, сделал несколько шагов в сторону большого тяжелого стола, накрытого скатертью. Не так давно Ирина сидела за этим столом и рисовала какую-то ерунду, а теперь она сама была как картина. Иван нежно, осторожно уложил ее на стол, сбросил с себя брюки и ухватился за Ирины лодыжки. Ее длинные, стройные ноги взметнулись вверх, он ласково, но настойчиво раздвинул их и положил себе на плечи.

– Ого, – улыбнулась Ирина. – Вот это да. Да ты непрост!

– Ты еще так много обо мне не знаешь! – воскликнул он, улыбаясь той горячей, полной обещаний улыбкой мужчины, готового взять тебя в самый первый раз. Всего через несколько мгновений оно случится, и это объединит вас и соединит – раз и навсегда. Ее тело непроизвольно подалось вперед, раскрываясь в полной беззащитности перед обнаженным и возбужденным мужчиной. Ирина вцепилась в края стола пальцами и замерла, позволяя случиться тому, чего она так хотела. Он вошел в нее одним рывком, жадно, глубоко, не экономя на ощущениях. Ира вскрикнула, но продолжала лежать без движения, не сводя взгляда с сияющего лица Ивана, позволяя ему задавать ритм, силу и глубину, на которую они оба погрузились. Она молчала, пока что-то темное, бархатное, не поддающееся никакому контролю не захватило над ней власть. И тогда уж она кричала и кусала пальцы, чтобы не улететь слишком далеко, и просила о чем-то, подаваясь навстречу, и встречала, как дорогого гостя…

Иван не обманул. Они уснули только к утру в его постели, и когда он слишком сильно сжимал Ирину в объятиях, она невольно стонала от легкой, но такой приятной боли в теле, которая бывает у женщин после целой ночи любви. И целой ночи забвения.

Это не навсегда. Это может кончиться в любую минуту. Иван смотрел на безмятежно спящую Ирину, на то, как изящно выбивается ее обнаженное плечо из-под белой простыни, и мысль о том, как бренно все, придавало происходящему особую остроту. Все тайное рано или поздно становится явным, и его чувство, такое ненужное и нелогичное, уже больше не было для него сюрпризом.

Он влюбился.

Зачем-то влюбился в женщину с нежным изгибом шеи, с длинными ногами и целой кладовой скелетов и тайн. Они лежали на его кровати, как на необитаемом острове, на обломках, оставшихся от кораблекрушения, и теперь просто смотрели в потолок и тяжело дышали, и не хотели заглядывать в будущее даже на один шаг вперед.

Будущее не несет ничего хорошего.

Иван не задавал никаких вопросов. Он не хотел справедливости, не желал, чтобы ему дали какое-нибудь объяснение происходящего, не хотел узнавать всю правду. Все, чего он хотел, – это чтобы Ира, когда проснется, прильнула к нему всем телом и замурлыкала, как пригревшаяся кошка. Чтобы ходила по кухне в его льняной рубашке на голое тело, и чтобы его жадные руки могли прикоснуться к ней, раздеть ее буквально за одну секунду. «Нравится мне, когда ты голая по кухне ходишь…»

Он не хотел знать, почему она сделала это, почему сейчас, а не вчера или завтра. Отдалась ли она ему под влиянием минуты, или это было запланировано заранее, как своеобразная страховка на тот случай, если ее обман вскроется. Ты не посадишь в тюрьму женщину, кричавшую от страсти в твоих руках. Ивану больше нравилась первая версия, и, как любой мужчина, он был обманываться рад и находил признаки и подтверждения желаемому в ее словах, поведении, жестах, даже в том, в какой позе она заснула рядом с ним.

Ирина вела себя совершенно естественно. Так, словно тот факт, что Иван в мастерской рисует новую «Завалинку», ее никак не смущал и не наводил на нехорошие мысли. Она не высказывала удивления, не спрашивала о том, зачем делается копия, не возмущалась, что Иван совсем забросил работу над ее портретом, который был почти закончен. Почти.

Чемезов был суеверным, он боялся, что, как только он выставит ее портрет в галерею, как только их совместная работа окажется завершенной, Ирина упорхнет и исчезнет навсегда.

«Мы займемся им сразу после выставки», – говорил он девушке. И целовал ее в губы. В ее красные, обветренные и припухшие от бессчетных поцелуев губы.

Ирина готовила завтрак, сидела на столе рядом с мольбертом и болтала ногами. Иногда она подбирала в подъезде бесплатную газету и принималась со смехом читать объявления, теоретизируя насчет авторов и их мотивов. Время от времени она получала телефонные звонки, и тогда она могла исчезнуть на целый день. Однажды ее не было до самого утра, и Иван всю ночь писал ее портрет, растравляя себя мыслями о том, что больше его лесная фея с глазами цвета папоротника (или ведьма, это как посмотреть) не вернется к нему.