У мессера Пьетро Антонио Солари, который только что прибыл из страны италийской на службу к великому государю, собрались все иноземцы, чтобы обсудить положение, а кстати и послушать Солари о делах Италии и Европии вообще. Солари – круглый, румяный, с лукаво смеющимися, маслеными глазками и с чудесными каштановыми усами – радушно встречал земляков у порога… Итальянец Трифон, уроженец Катарро, работавший для государя прекрасные сосуды – их очень ценил дружок Ивана хан Менгли-Гирей, – сидел на скамье у окна. Пришел уже и бывший капеллан белых чернецов Августинова закона Иван Спаситель, «органный игрец». Не успел он пробыть в Москве и двух лет, как, парень ловкий, бросил свое монашество, принял православие и женился. Государь был очень доволен этим и пожаловал его селом. Было два-три немца. Хитрецы собирались в Москву со всех сторон, и их было бы еще больше, если бы смежные с Русью государства не чинили им всяких спон: усиление Руси было не в их расчетах. Раз как-то направилась в Москву целая компания таких хитрецов. Поляки не пропустили их. Они свернули к валахам, к тестю Ивана Молодого. Он держал их у себя целых четыре года, так что Иван вынужден был просить своего дружка Менгли-Гирея выручить у сватушки. Менгли-Гирей выручил, но задержал их у себя в Перекопе. Едва-едва вырвались они в Москву. Четырех лучших господарь валашский так у себя и оставил да еще насчитал Москве целых сто пятьдесят тысяч расходов, которые он будто бы понес, пока хитрецы у него жили… В Москве иноземцы держались особым табунком, в сторонке: москвитяне поглядывали на них косо.

– А-а, мессер Фиораванти, милости прошу!.. – любезно осклабился Солари навстречу болонцу. – Пожалуйте, сейчас выпьем винца из Италии… Но вы совсем напрасно так хмуритесь, достопочтенный… Что за беда, что на свете одним жидом стало меньше? Что касается меня, то я готов, porca Madonna [27] , хоть всех их перевешать. И конечно, у великого государя были же в руках доказательства его виновности: не стал бы он отправлять так ad patres [28] нужного ему человека… Во всяком случае, пока мы для него его цитадель не закончим, мы совершенно спокойно можем выпить винца. Ваше здоровье, господа!..

Фиораванти был удручен не столько кончиной мистра Леона, сколько прибытием Солари, в котором он боялся встретить серьезного соперника. И он дулся на государя, что тот выписал строителя без всякого совета с ним.

– Нет, я все же хочу проситься домой… – сказал он. – Так нельзя. Но, впрочем, оставим все это… Ты расскажи лучше, мессер Солари, как идут дела в нашей благословенной Италии…

– Да более или менее так же, как и в неблагословенной Московии… – засмеялся своим заразительным смехом Солари. – Те, которым звездами указано работать и голодать, работают и голодают, а те, кому полагается веселиться, те веселятся и режут один другого за право продолжать свое веселье беспрепятственно. Ха-ха-ха… – опять, довольный, раскатился он. – Вся Италия, сверху донизу, кипит вином, кровью и – ядом. Да, да, это прекрасный способ устраивать свои дела!.. Но никто в этом искусстве не превзойдет, друзья мои, святейшего отца нашего, наместника Христова… Какие у него яды!.. Ах, какие у него яды!.. Я думаю, – раскатился он опять, – если бы захватить их сюда, блестящие дела можно бы тут с ними делать… И скольких кардиналов, – которые побогаче, конечно, – убрал бы святой отец, раб рабов Господних, таким способом… А на груди у старичка ковчежец с частицами тела и крови Христовых – не знаю, снимает ли он его, когда идет в спальню к прекрасной дочери своей, Лукреции… Ну, ваше здоровье, дорогие гости…

Все чокнулись и выпили.

– Да, живем весело… – продолжал Солари. – Аристократия наша, и светская, и духовная, и богачи вообще собирают рукописания древних, раскапывают развалины, чтобы найти хоть кусок статуи какой-нибудь, и избегают читать Святое Писание, а в особенности Павла, чтобы не испортить свой стиль. В этом вот я с ними совершенно согласен, – опять раскатился он. – Я тоже избегаю этого… Словом, если не искать отборных выражений, наша Италия представляет собой теперь один сплошной лупанарий, в котором яд, кинжал и золото решают все… Но в последнее время против всех этих… ну, скажем, увлечений стали раздаваться возражения. Во Флоренции, например, поднялся какой-то бешеный монах, Саванарола, который не только рушит громы небесные… или, точнее, словесные… на легкомысленные головы наши, но и сжигает торжественно картины знаменитых мастеров, статуи, мандолины, женские наряды, духи и прочее. Конечно, долго головы ему не сносить: святой отец бдит над своими овцами. Жгут, как всегда, в изобилии ведьм, колдунов…

– А кто из художников выделяется теперь у нас? – спросил Трифон.

– Много говорят по-прежнему о Сандро Боттичелли… – сказал Солари. – Его картины действительно замечательны уже тем одним, что с них не лезет так назойливо в глаза все это мясо. Говорят о Леонардо да Винчи, но не знаю: мне он что-то не по душе… Его «Тайная вечеря», над которой он столько лет пыхтел в монастыре делле Грацие у нас, под Миланом, вся растрескалась и вот-вот осыплется… Чего-чего, а художников теперь хоть отбавляй!.. И все из кожи вон лезут, чтобы угодить сильным мира сего: пишут с своих и чужих девок мадонн, а святые отцы ставят их в часовни для поклонения верующим. Многие из пречистых дев этих уже поймали французскую болезнь. У девочек пошла новая мода: удаляться от времени до времени в монастырь – для ртутных втираний, может быть, – а выйдет из святой обители и, сподобившись благодати, сразу же поднимает цену себе вдвое. Да, наши художники расписывают теперь с одинаковым удовольствием как нужник для прекрасной дамы, так и часовню, а тех, кто бросает им золото, они сейчас же в стихах и в прозе производят в боги… И все твердят, что Италия теперь свет миру…

– А как собор у вас в Милане, кончили? – спросил Фиораванти.

– Конечно нет… – засмеялся Солари. – Скоро кончать его невыгодно: погреть руки всем надо… И черт его знает, – стукнул он ладонью по столу, – никак я не пойму: в душе мы все теперь разъязычники, а воздвигаем соборы. Нет, – спохватился он, – душа Италии теперь – это смесь Боккаччо с молитвенником или черта с монахом. И все-таки за Италию, друзья мои!.. – одушевленно поднял он стакан. – За Италию, за солнце, за искусство.

В головах зашумело. Солари пустился в рассказы в стиле «Декамерона», и все хохотали. Фиораванти повесил голову. Надоела ему сумрачная Московия и захотелось глотнуть солнечного, пусть даже хоть отравленного, воздуха родной страны. Можно было бы попытаться примазаться к постройке миланского собора или в Рим поехать: папы, если потрафить, платят не считая. А потом – он в Московии заработал недурно – можно было бы поставить себе дом в Болонье да и жить в свое удовольствие…

Пирушка весело шумела. Бутылки сменяли одна другую. Иван Спаситель, раньше органный игрец, а теперь русский помещик, высмеивал православную обедню.

– Главное, чудно, что у них дьякон читает Евангелие лицом к Господу Богу, – точно Он никогда не слыхал его!.. – а к народу ж…ой… – кричал он. – И как орет!..

И, выйдя на середину комнаты, он загнул голову и, подражая манере русских дьяконов читать Евангелие, басом заревел:

– Ала-ла-ла-ла… Ала-ла-ла-ла-ла…

И весь от натуги трясся. Это было так похоже, что иноземцы со смеху покатывались. Москвитяне останавливались под окнами и неодобрительно качали головой:

– Завтра воскресенье, а они, ишь дьяволы, ржут. Нет того чтобы в церкву пойти…

– Да то фрязи… – сказал кто-то. – К ним, сказывают, еще какой-то прощелыга заявился, вот и ржут.

– A-a… – равнодушно протянула какая-то борода лопатой. – А я думал, люди…

И, презрительно плюнув, борода пошла ко всенощной…

Через несколько дней князь Василий, выбрав удобную минуту, передал Ивану просьбу Аристотеля отпустить его домой.

– Это еще зачем? – воздвиг брови государь. – Чего еще ему тут не хватает?