Это не он. Это не он. Дыши. Все в порядке.

Я смаргиваю, смотря на ручку веника, пытаясь заглушить приступ страха, который разрывает мою голову на части.

— Зет.

Голос глухой. Спокойный. Уверенный. Я отвожу взгляд от ручки веника, которая сейчас лежит на полу у моих ног, и нахожу взглядом Лейси, которая стоит в дверном проеме. Она стоит в розовом махровом полотенце, что плотно обернуто вокруг ее тела. Оно выглядит ужасно потрепанным, но девушка совершенно не желает выбрасывать его. Ее кожа настолько бледная, что она похожа на приведение. Она прекрасно знает, что меня нельзя беспокоить, когда я нахожусь в своей комнате, тем более, когда дверь плотно прикрыта. Скорее всего, что-то произошло, раз девчонка решилась потревожить меня. Но она довольно смышленая, чтобы будить меня самой, она поступает по-хитрому, используя постороннюю вещь. Но я лучше испытаю неуважение, пренебрежение и унижение, чем причиню ей вред.

И тут я понимаю, что стою перед ней, в чем мать родила. Я вообще всегда сплю голый. Медленно выпрямляясь, я немного выхожу из оборонительного состояния и вопросительным взглядом смотрю на Лейси.

— Что такое? — резко спрашиваю я.

Ее никоим образом не тревожит тот факт, что я нападаю на людей, которые пытаются потревожить мой сон, что сплю абсолютно голым. Мы прекрасно знаем, что лучше не лезть в темные уголки нашего разума, где могут скрываться чудовищные воспоминания. Она все понимает. У нее есть свое дерьмо, у меня полно своего.

— Я не могу уснуть. Эти раны не дают этого сделать, не очень переношу все это врачебное дерьмо, — говорит она немного отстраненно. — У нас есть какие-нибудь обезболивающие?

Когда ваша соседка по квартире решает предпринять попытку суицида, примите определенные меры предосторожности, когда она возвратится домой из больницы. Также сделал и я. Есть ли у вас Кодеин в аптечке? Парацетамол? Ножи на кухне? Отбеливатель под раковиной в кухне? У меня ничего этого нет, я все убрал. Пока Лейси не оправится, этому не место в моем доме.

Я шлепаю босиком к ночному столику и достаю оттуда бластер Тайленола, который я держу там, чтобы снимать похмелье. Они могут отлично помогать, в зависимости от того, как сильно я накачался алкоголем, или насколько ужасные кошмары преследуют меня во сне. Я достаю пару таблеток из бластера и протягиваю Лейси на открытой ладони. Она закатывает глаза.

— Господи, Зи, ты невыносимый тормоз.

— Это ты тормоз, — гневно рычу я на нее.

Она прекрасно знает, что я еще не простил ее за ту херню, которая произошла на днях, но она даже не сказала мне, что ей жаль или еще как-то объяснила. Она никогда не скажет этих слов. Я скорее умру оттого, что задержу дыхание, чем она скажет мне: «Прости меня, Зет». Мне кажется, часть меня хочет выплеснуть на нее это дерьмо: «Прости, Лейси, что опять вытащил твою неблагодарную задницу с того света. За то, что спас тебе твою жизнь».

Но знаете что, мое терпение подошло к концу! Больше я не боюсь задеть ее гребаные чувства. Сейчас она ведет себя как гребаная эгоистичная сука. Я наблюдаю за тем, как она закидывает в рот таблетки, не запивая, проглатывает их. И это, бл*дь, последняя капля.

— Зачем, Лейс?

Она даже не заморачивается, чтобы притвориться, что не понимает о чем речь. Все те доктора, каждый из них, скорее всего, спрашивали ее: «Зачем, зачем, ты это совершила?». Она заправляет выбившийся локон за ухо и покрепче затягивает кончик полотенца на груди. Я собираюсь докопаться до гребаной истины, сломать неприступные стены нашей обособленности, хотя бы в этом.

Она прекрасно понимает мои намерения. И да, ей известно, что от меня просто так не избавиться. Она должна мне сказать правду, ну хотя бы половину. Да, бл*дь, мне хватит даже гребаного предположения, почему она это сделала. Она хмурится, гнев вспыхивает в ее взгляде.

— Тебе знакомо такое состояние, когда просыпаешься среди ночи, а твое сердце, словно отбойный молоток, стучит не переставая!? Когда ты боишься даже прикрыть на секунду глаза, потому что страх, словно инородный вирус, пожирает твое тело и разум изнутри?

Я стою словно гранит, не двигаясь, сохраняя предельное терпение, яростно изучая ее. Стерве прекрасно известно, что со мной такое тоже происходит, мы даже в этом похожи. Пошло все в задницу, я никогда этого не признаю. НИ-КО-ГДА.

Лейси принимает мое молчание.

— Ну, вот, а я этого больше не чувствую, Зет. Когда я сплю, мне снятся сны... Затем я просыпаюсь, и мне больше не страшно. Я приняла все. Что-то со мной не так, — тихо говорит она.

Я все еще яростно смотрю на нее. Чтобы не случилось с ней, ее тело приняло этот акт предательства по отношению к ней: оно начало наслаждаться этим. Больше нет страха, нет желания выкарабкаться, тело примирилось со всем.

— Смерть — это единственная вещь, которой я боюсь, — выдыхает она. — А мне нужно испытывать этот страх. Я нуждаюсь чувствовать хоть что-то. Понимаешь? Если есть выбор принять все или чувствовать, я хочу чувствовать, поэтому смерть — это выход из всего дерьма.

Сейчас она выглядит как маленькая потерянная девочка, в своем потертом полотенце, со спутанными волосами, и глазами жертвы. Я отвожу глаза, кивая.

— Тебе нужно что-нибудь еще? — спрашиваю я.

Я не могу ее обнять. Не могу ее пожалеть. Есть определенные вещи в жизни, которые я могу делать, и которые я не могу делать. Которые не хочу.