В замке входной двери заскрежетал ключ.

– Ах! – воскликнула Гретхен. – А вот и наш ветеран при всех своих регалиях вернулся домой.

Вилли вошел в комнату, стараясь не шататься.

– Привет, дорогая, – сказал он. Подошел к Гретхен, поцеловал ее в щеку.

И теперь, как всегда, когда Рудольф долго не видел Вилли, он казался ему ужасным коротышкой. Может, в этом его главный изъян, его рост.

Он дружески помахал Рудольфу:

– Ну, как поживает принц коммерции?

– Можешь его поздравить, – сказала Гретхен. – Сегодня он подписал контракт.

– Поздравляю, – сказал Вилли. Он огляделся. – Боже, как здесь темно. О чем это вы здесь беседовали? О смерти? О могилах? О темных делишках, совершаемых в ночи? – Подойдя к бару, он вылил остатки виски из бутылки в стакан. – Дорогая, у нас нет еще одной?

Машинально Гретхен встала, пошла на кухню. Вилли проводил ее тревожным взглядом.

– Руди, скажи, она рассердилась на меня из-за того, что я не пришел к обеду?

– Нет, по-моему, нет.

– Как я рад, что ты здесь, – сказал с облегчением он. – В противном случае, мне бы прочитали нотацию, очередную, семьсот двадцать пятую по счету…

Гретхен вошла в гостиную с бутылкой виски в руке.

– Спасибо тебе, дорогая, – взяв у нее из рук бутылку, откупорил ее и долил свой стакан до краев. – Ну, а чем вы занимались сегодня вечером?

– У нас было семейное сборище, – сообщила ему Гретхен, не вставая с кушетки. – Мы ходили на боксерский матч.

– Что такое? – Вилли явно был озадачен. – О чем она говорит, не объяснишь, Руди?

– Она сама расскажет тебе обо всем попозже. – Рудольф встал, не допив и наполовину последний стакан. – Мне пора. Завтра рано вставать, почти на рассвете. – Он чувствовал себя неловко в компании Вилли, притворяясь, что сегодняшний вечер ничем не отличается от всех других, предыдущих, притворяясь, что Гретхен ничего ему не говорила о нем. Наклонившись, он поцеловал сестру. Вилли проводил его до двери.

– Спасибо, что пришел, помог моей старушке скоротать вечер, – сказал он. – Мне всегда муторно, чувствую себя таким дерьмом, когда приходится оставлять ее дома одну. Но сегодня этого никак нельзя было избежать, клянусь.

«Я не бил тебя по голове, – вспомнил Рудольф слова негра. – Клянусь, я не бил тебя по голове».

– Для чего тебе, Вилли, извиняться передо мной?

– Послушай, – сказал он. – Она что, пошутила, ну, по поводу боксерского матча. Что такое? Какая-то загадка или в этом что-то есть?

– Нет никакой загадки. Мы на самом деле ходили на боксерский матч.

– Никогда не понимал эту женщину, – вздохнул Вилли. – Если мне хочется посмотреть боксерские бои по телевизору, мне приходится уходить из дома к приятелю, смотреть у него. Ну, ладно. Думаю, она действительно сама все расскажет. – Он пожал руку Рудольфа своей теплой рукой. Рудольф вышел за дверь.

Он слышал, как Вилли закрыл за ним дверь, набросил цепочку. «Опасность таится внутри, Вилли, – хотелось сказать ему. – Ты запираешь ее сейчас сам в своем доме». Он не торопясь спустился по лестнице. Интересно, где бы он сам был сейчас? Был ли бы вот так же пропитан воздух в его квартире супружеской изменой и полной неудовлетворенностью браком их обоих, если бы тогда, в ту памятную ночь в 1950-м, когда он звонил по внутреннему телефону в номер 923 отеля «Сент-Мориц», ему ответила бы Джулия? Если бы я был человеком верующим, подумал он, углубляясь все дальше в непроглядную ночь, то поверил бы, что Бог уберег меня.

Рудольф обдумывал свое обещание помочь сестре с разводом на ее условиях. Главное – не ошибиться и сделать первый, продуманный, логический шаг, а он – человек логичный. Где бы найти надежного частного детектива? Нужно спросить у Джонни Хита. Он наверняка знает, этот бизнесмен, рожденный специально для Нью-Йорка. Рудольф тяжело вздохнул. Ему уже стало противно от одной мысли, что Гретхен войдет в контору детектива; он уже заранее ненавидел этого сыщика, которого не знал, который будет всю неделю готовиться к тому, чтобы шпионить и следить за тем, как окончательно погибает разбитая вдребезги любовь.

Рудольф, оглянувшись, в последний раз посмотрел на дом, в котором только что был и где поклялся вступить в заговор. Он знал, что уже никогда не сможет вновь подняться по этой лестнице, пожать маленькую руку этого глупого, впавшего в отчаяние человека. И у двуличия должны быть свои рамки.

Утром он помочился с кровью, но ее было немного, и боли он не чувствовал. Поезд мчался через тоннель. Он посмотрел в окно на свое отражение. Да, видок еще тот, зловещий, из-за этой повязки над глазом, но вообще-то ничего особенного, убеждал себя он, ничем не отличается от любого другого джентльмена, направляющегося в банк.

Неяркое октябрьское солнце освещало холодную, голубоватую воду в Гудзоне. Поезд проезжал мимо тюрьмы Синг-Синг1, и он подумал, вот сейчас эти несчастные зеки всматриваются сквозь решетки в своих камерах в эту широкую, свободную, текущую к морю реку, вспоминают прошлую жизнь.

– Жалкие негодяи! – сказал он вслух. Рукой похлопал по выпирающему из кармана пухлому бумажнику. По пути в центр города он забрал у букмекера свои семьсот долларов. Может, ему все же удастся закрыть рот Терезе парой сотен, ну, от силы двумя с половиной, если поднимет хай.