Да, на самом деле, вспомнила она. Телефон звонил, когда она вошла к квартиру, когда одевалась. «Люби меня завтра, а сегодня – увы», спасибо тебе, «Америкэн телефон энд телеграф компани». Но, увы, завтра класс Билли не пойдет в музей и тем самым не развяжет ей руки до пяти вечера. Обычно она должна быть у школы в три. Любовь по школьному расписанию.

– Я слышала звонки, – призналась она, отстраняясь от него. – Но не снимала трубку. – Она рассеянно закурила сигарету. – Я думала, ты собираешься ставить в этом году какую-то пьесу.

– Ну-ка брось сигарету, – сказал Берк. – Когда плохому режиссеру нужно показать, что между двумя персонажами отношения становятся напряженными, он заставляет их закурить.

Она, засмеявшись, погасила сигарету.

– Пьеса пока не готова. И, если судить по тому, как идет ее переделка, то не будет готова и к следующему году. Почему у тебя такой печальный вид?

– Вовсе не печальный, – возразила она. – Просто со мной обошлись грубо, мне хотелось любви, и я сильно разочарована.

Теперь улыбнулся он.

– Да, знаменитый дерзкий язычок Гретхен, – сказал он. – А сегодня вечером? Не сможешь?

– Вечера исключены. Ты и сам об этом прекрасно знаешь. Зачем афишировать наши отношения? Мне бы этого не хотелось. «Да и Вилли. Он непредсказуем, – подумала Гретхен. – Может приходить домой к обеду, что-то весело насвистывая, две недели подряд». – Ну а картина? Интересная?

– Может быть. – Он пожал плечами, поглаживая свою иссиня-черную бородку. – А может, просто стенания шлюхи – и такое тоже может быть. Честно говоря, мне сейчас нужны деньги.

– Но в прошлом году ты поставил хит, – возразила она, понимая, что не должна давить на него, но все равно против своей воли сказала.

– Мой банк в истерике, разрывается между дядей Сэмом и алиментами, – скорчил он кислую мину. – Линкольн, как известно, сделал доброе дело, освободив рабов в тысяча восемьсот шестьдесят третьем году, но почему-то забыл про женатых мужчин. Выходит, любовь, как и все и везде сейчас, подвластна Налоговому управлению. Мы заключаем друг друга в объятия в перерывах между заполнением налоговых деклараций.

– Тебе бы следовало познакомиться с братом и его приятелем Джонни Хитом. В налоговом законодательстве они чувствуют себя как рыба в воде. Знают наперечет все возможные удержания, скидки, сбавки.

– Но они же бизнесмены. Им знакомо это искусство фокусников. Когда мой налоговый инспектор берет в руки и читает мою декларацию, он, обхватив руками голову, в отчаянии начинает рыдать. Стоит ли жалеть об истраченных деньгах? Вперед – в Голливуд. На самом деле я возлагаю на Голливуд большие надежды. Почему в наши дни театральный режиссер не может снять кино, скажи на милость? Укоренившееся представление о том, что театр – это нечто святое, а кинематограф – это нечто вечно грязное и безобразное, – чистый снобизм, и оно должно кануть в Лету, как и Дэвид Беласко. Если ты меня спросишь, кто, по моему мнению, величайший из всех ныне здравствующих драматических режиссеров, я отвечу: Федерико Феллини. Я не видел ничего лучше постановки, чем «Гражданин Кейн»1, а это чистейшей воды голливудщина. Может, я стану Орсоном Уэллсом пятидесятых. Кто знает?

Он расхаживал взад и вперед, и Гретхен видела, что Берк настроен очень серьезно, что он серьезно воспринимает все, что говорит, во всяком случае, большую часть, что он намерен бросить вызов судьбе и перейти к новому этапу в своей карьере.

– Конечно, в Голливуде полно шлюх, но кто, не покривив душой, будет утверждать, что наш театр – это женский монастырь?! На самом деле мне нужны деньги, и я отнюдь не равнодушно смотрю на долларовую бумажку. Но я не стану за ней охотиться. И, надеюсь, такого никогда не произойдет. Я веду переговоры с «Коламбиа Пикчерз» уже больше месяца, и они готовы предоставить мне полную свободу: сюжет, сценарий, который мне понравится, автор текста по моему выбору – полную свободу. Фильм снимается на натуре, до последнего кадра, если только я не выхожу за рамки сметы, а на нее грех жаловаться – вполне приличная. Если я не сделаю фильм хуже моих постановок на Бродвее, то в этом мне придется винить только самого себя, никого другого. Приезжай на премьеру. Надеюсь, тебе понравится.

Она натянуто улыбнулась:

– Ты мне не говорил, что у тебя такие планы. Месяц ведешь переговоры… Даже больше…

– Я такой вот негодяй, обожающий секреты, – игриво сказал он. – К тому же не люблю говорить раньше времени, до того, как все не станет ясно.

Она снова закурила, только ради того, чтобы чем-то занять руки и дрожащие губы. К черту все эти режиссерские штампы с куревом для подчеркивания напряженности между действующими лицами.

– Ну а что делать мне? Здесь, в Нью-Йорке? – спросила она, выпуская изо рта дым, зная наперед, что не следовало бы ей спрашивать его об этом.

– Тебе? – Он задумчиво посмотрел на нее. – Самолеты летают ежедневно.

– В каком направлении?

– В обоих.

– И как долго, по-твоему, мы так протянем?

– Две недели. – Он постучал ногтем по фарфоровой чашечке, и раздался мелодичный звон – крошечные куранты, отбивающие время, полное сомнений. – Шучу, конечно. Наша любовь вечна.

– А если мы с Билли приедем к тебе на Запад, мы сможем жить у тебя? – спокойно спросила она.

Он подошел к ней и, обхватив ее голову руками, поцеловал в лоб. Для этого ей пришлось немного наклониться. Его колкая бородка царапнула кожу.