– Не грусти, – успокоил его Штык и показал на кладбище, – Есть волшебная русская традиция оставлять на могилах усопших разного рода свежие продукты и напитки.

– Я покойников боюсь, – сознался мнительный Бомба.

– Дичь какая! – усмехнулся Штык и шагнул в сторону кладбища, – Пуля, идешь?

– Нет, я лодыжку отсидел, – отказался я и сел на ступеньку вагончика рядом с Либерманом.

– Мне всегда задают три вопроса, – ни с того ни с сего начал коптер, – сколько мне лет, почему я в армии и отчего у меня волосы на груди крашенные. Начну с последнего вопроса. Волосы у меня на груди окрасились, потому что я случайно на них ракетный окислитель в коптерке вылил. В армии я, потому что меня жена с тещей хотели в сумашедший дом отдать за убеждения. А лет мне двадцать девять, через месяц юбилей. Видишь суслика? – коптер показал в поле.

– Нет, – честно признался я.

– И я не вижу, а он есть, – глубокомысленно проинформировал Гера.

– Понял, – быстро сориентировался я поспешил удалиться, оберегая свой мозг от излишнего напряжения.

Тем временем Штык перелез через кладбищенский забор и направился тенистыми аллеями в поисках съестных припасов. Неожиданно его взгляд был привлечен к чувственной спине одинокой гражданки, стоящей у чугунного купидона на чьей то могиле. При ближайшем рассмотрении Штыку удалось определить приблизительный возраст скорбной посетительницы погоста, как 25-27 лет. Посетительница к тому же была хороша собой. Подобное стечение обстоятельств лишило Штыка способности к сопротивлению и направило его ноги к купидону.

– Соболезную, мадам, – сказал он гражданке, – ваши чувства близки мне.

– Вы тоже пережили подобное? – тут же откликнулась она, внимательно разглядывая молодого человека.

– Нет, но очень надеюсь пережить, то есть наоборот, – запутался Штык.

– Я понимаю вас, – помогла ему гражданка и представилась первой, – Лариса. Вдова Петра Алексеевича.

– Владислав, вдовец Зинаиды Петровны, – поклонился Штык и предложил, – А не прогуляться ли нам, Лариса, осмотреть местные достопримечательности, излить посильно друг другу горе?

– Конечно, – согласилась она, повторила вслух, – Излить посильно…. – и предложила – Здесь есть такие забавные склепы. Прошлый век. Мрамор.

– Обожаю склепы, – вздохнул бывший студент и взял молодую вдову под локоть.

Пока Штык знакомился с достопримечательностями погоста города Икс, Бомба пытался приручить стаю жирных кладбищенских собак, которые весело метались по долине. Для этой цели он сколотил из досок крупную клетку с коварной, самозакрывающейся дверью. В центр клетки Бомба поставил миску с помоями и сел неподалеку в ожидании. Однако хитрые млекопитающиеся не торопились попасть в ловушку.

– Сразу говорю, – предупредил я своего вечно голодного дружка, – Я собак жрать не буду. Я живых собак люблю.

– Хозяин-барин, – зло огрызнулся тот и посмотрел в сторону кладбища, – где этот Штык – гад? Небось, сам все стрескал.

Напрасно Бомба осуждал бывшего студента, тому было не до еды. Вместе с безутешной, но на данный момент обнаженной вдовицей, он прыгал на могиле действительного статского советника Бергольца, безвременно почившего от грудной жабы в 1872 году.

– Какой вы прямо ненасытный гардемарин! – стонала одинокая женщина.

– Надышаться можно только ветром, – поддакивал ей строкой великого русского поэта наш герой.

День прошел незаметно. Солнце екнуло за горизонт и на его место выползла нахальная луна. Мы быстро перекусили принесенными с погоста Штыком яйцами и конфетами.

– Нет, положительно в армии есть свои плюсы, – разглагольствовал Штык, – с солдата взять нечего, от этого искренность отношений.

– И режим опять же, – засовывая по три яйца себе в рот, поддержал Бомба.

– В армии главное не упустить! – глубокомысленно резюмировал коптер.

– Спать пойду, – решил я, и пошел.

Мне снились братья Алиевы, уплывающие на плоту под красным парусом вдаль. – Чудом ушли! – шепнул напоследок Максуд. – Ой, чудом! – вторил ему Улугбек. – Бывайте, Ихтиандры хуевы! – крикнул я им и проснулся.

За окном стрекотали несносные цикады. Я потер взмокшую грудь, вышел из вагончика на во двор покурить и обнаружил, сидящего на ступеньках, коптера. Он печально нюхал тряпку и таращился на звездное небо.

– Не спится, товарищ дембель? – почтительно поинтересовался я, в душе искренне желая ему скорой и страшной смерти.

– На том свете успею, – словно читая мои мысли, ответил Либерман, – я размышляю о жизни и ее смысле.

Неожиданно где-то далеко в долине раздался злобный, душераздирающий вопль.

– Ишь, как мается! – многозначительно крякнул коптер.

– Кто!? – испугался я.

– Черный дембель! – поднял к звездам узловатый палец Либерман.

– Товарищ коптер, а что это за черный дембель?

– О! Это очень старая история. В одной артиллерийской части под Киевом служил один дембель. (У одинокой березки в поле стоит дембель.) И оставалось ему служить три дня и три ночи. Очень дембель любил медсестру Олесю из соседнего с частью хутора. Должны они были пожениться. (Через распаханное поле бегут голые дембель и Олеся. На нем сапоги, а на ней фата.) А в части еще служил один прапор. (У пожарного щита стоит прапор и смотрит на топор.) Гад редкий. Он тоже на Олесю глаз положил. (Олеса бежит голая через поле в фате, но уже одна.) И как-то ночью, когда дембель уснул, прапор подкрался к нему с красным пожарным топором и отрубил голову. (Дембель спит на стогу, круг полной луны перекрывает черный силуэт топора. Долго катится отрубленная голова дембеля через поле.) Послали дембеля в гробу с пришитой головой домой. Написали, мол погиб ваш сынок за родину – с дерева упал на топор. (Окровавленная рука прапора кладет в почтовый ящик конверт с печатью.)