Потом Шкатов молча отвел нас в узкую проходную палату с коричневыми дерматиновыми лежанками, где узкоплечий фельдшер в сизом халате поставил нам по клизме и велел лежать пять минут. Через стеклянное окно двери с надписью изолятор на нас сиротски глядели несколько широких монголоидных лиц, перемазанных зеленкой.

– Их там девять штук, – сказал фельдшер. – У них ветрянка.

Я махнул им рукой:

– Хелоу братьям по разуму.

– Тунгусы – по-русски не понимайт ни хрена, – пояснил фельдшер и ушел.

– А я не знал, что у нас тунгусы тоже служат, они повымерли же после метеорита! – сказал Бомба.

– Они, наверное, по обмену, – предположил Штык. – К нам в институт по обмену тоже присылали не пойми кого… М-да… С лишаями, как правило – добавил он и задумался, наверно, вспомнил деканшу…

Днем в казарму, когда нас били второй раз, пришел капитан Мерзоев, начальник караула и человек без ногтей. Ногти у него сорвало во время испытаний новой ракетной установки. Он понюхал воздух и изрек:

– Не забывайте, солдаты, что вам поручена ответственная роль – служба в ракетных войсках стратегического назначения и посему, либо прекращайте тараньку в казарме лопать, либо яйца помойте.

Зато ночь компенсировала нам весь моральный ущерб – до четырех утра мы играли со старшим сержантом Лавровым в дембельский паровоз.(Бомба качал койку с дембелем и гудел, а мы со Штыком кипятили для сержанта чай в стакане.) Лавров нервничал, предвкушая встречу с родным поселком Гундосово, и требовал: «Проводник, чаю!» К половине пятого Бомба слишком сильно раскачал койку, и уже дремлющий сержант выпал из поезда (Сержант падает на стоящий у койки стакан с торчащим из него кипятильником.),сломал себе ногу и получил ожог второй степени. (Сослуживцы колотят новобранцев табуретками, кладут вместе с сержантом на шинели и несут в лазарет.) После такого стресса нас вместе с ним сослуживцы отнесли на шинелях в лазарет.

В лазарете Лавров с нами подружился, так как мы были одни, и больше ему дружить было не с кем. (Сержант Лавров лежит на койке с загипсованной ногой и перевязанной рукой и спит.)

– Что, – говорит он, просыпаясь, – духи поганые! Будем как положено служить или будем глазки строить?

– Будем, будем, – спешно согласились мы, уже наученные горьким опытом.

– Тогда ты, – и он ткнул пальцем в Штыка, – рассказывай мне историю про черного дембеля, а ты – он ткнул пальцем в меня, – маши надо мной полотенцем, только гляди, чтобы меня не продуло, а ты гад, – и он ткнул пальцем в Бомбу, – мух истребляй, безжалостно. И вот, что, знаете какая радость у духа?

– Какая? – в один голос отозвались мы.

– Дух рано или поздно становится дембелем, – открыл нам глаза Лавров, – а перед дембелем лежат все мечты! И здесь его любят очень, и там. В пожарные берут и в милицию. Там курорты от профсоюза, бесплатный проезд в автобусе, девки с дойками так и плачут по дембелю, потому что дембеля больше в армию не берут…

Короче, дружба у нас наладилась.

Утром следующего дня, обследовав лазарет, Лавров поинтересовался у Штыка, как у самого образованного – чем грозит болезнь-ветрянка, и насколько она опасна. Штык, хотя в медицине ничего и не смыслил, ответил:

– Ветрянка болезнь не опасная, но очень заразная, поэтому заболевший должен быть надолго изолирован от общества в стационаре.

Лаврову так понравилось слово «стационар», что он велел нам принести в палату кого-нибудь из больных тунгусов. Мы принесли. Сначала оленевод всего боялся, но после предложенной «Примы» освоился и задумчиво сел в уголке.

– Брат! – отчетливо выговаривая слова, сказал Лавров. – Ты мне поможешь, я тебе помогу – все люди друзья и братья!.. Миру мир! Так? – Тунгус не реагировал, но это Лаврова не смутило, и он продолжил. – Все должны друг другу помогать!.. Так?

– Руск ни бе ни мат… – сказал житель севера и, как-то по-вдовьи, развел руками.

– Не понимает, – вздохнул Лавров. – Год служит – и не понимает!.. Слушай, тварь дикая, – строго начал Лавров, взяв тунгуса за шкирку. – Плюй мне в рожу, как родного прошу!

И тут произошло чудо – тот вдруг все понял и, как показалось, не без удовольствия, ядовито плюнул Лаврову в небритую физиономию. Лавров успокоился, оленевода отпустил, в ожидании полезного недуга спел старинную дембельскую песню и снова прилег вздремнуть.

– Интересно, – сказал Штык, – как он понял, что товарищу старшему сержанту надо в рожу харкнуть, если ни слова по-русски не знает.

– А может, он некоторые слова все-таки знает? – предположил я.

Проснувшись, старший сержант Лавров послал Бомбу за водкой в город. (– Бомба, иди на кухню и из бачка у стены еденые продукты на себя маж, потом бери бачок и иди в город за водкой. Такую парашу ни один патруль не остановит, – сказал Лавров и дал денег.)

По инструкции сержанта, Бомба зашел на кухню, облился пищевыми отходами и взял бачок с ними же.