Бомба беспрепятственно – так как им все брезговали – миновал КПП на улице Новаторов. Также благополучно он дошел до магазина. Возвращаясь обратно, солдат был остановлен братьями Алиевыми.

– Джигит, иди сюда!.. – подозвали они его, выйдя навстречу из-за угла. – Ты любишь маму?

– Маму люблю и тетю Таню люблю, и Олю Крымову люблю, она у нас на заводе в ОТК работает, – на всякий случай разоткровенничался Бомба.

– А деньги любишь?

– Очень.

– Где Гена Бобков спит?

– Какой Гена Бобков?

– Ты что – дурак, что ли? Гена Бобков, где спит?

– Не знаю.

– Так ты узнай. Мы его братья. Только ему не говори, а то он стесняться будет.

Максуд очень интеллигентно сунул в карман Бомбе деньги.

– Я тебе еще много денег дам, если спросишь, где Гена Бобков-шакал спит, – пообещал он и ушел с Улугбеком за тот же угол.

Бомба решил, что это американские шпионы, но деньги взял и обещал все узнать. На деньги Бомба купил ящик эклеров, три бутылки водки и зашел в книжный магазин.

– Тетя, – обратился он к пышнотелой продавщице, – А у вас есть «Наука и жизнь»?

– Наука есть, – шумно продышала она, – а жизни нет, у меня прошлой зимой мужик застудился на рыбалке. Теперь так – не супруг, а сувенир. Одни усы стоят. Если бы не вы, солдатики, так хоть плачь. Пойдем, щекастик, в подсобное помещение, я тебе барбарисок насыплю.

– Нет, вы уж лучше дайте «Технику молодежи», – попросил, напуганный темпераментом продавщицы, Бомба, быстро рассчитался за журнал и вернулся в казарму…

Допивая вторую бутылку, я признался, что Бобков Гена – это я, (Пуля кидает свою пилотку на пол и стучит себя кулаком в грудь. Лавров наливает ему еще один стакан и дает сушку.) а сержант Лавров, (одним пальцем задумчиво ковыряет в ухе, а другим пальцем показывает на дверь) заинтересовавшись оставшейся частью денег, решил все дальнейшие переговоры по моему вопросу взять на себя и приказал позвать в лазарет своего младшего брата – младшего сержанта Лаврова и кума – ефрейтора Галагуру Александра Петровича.

Родственники явились незамедлительно, (В палату молча входят родственники, молча наливают себе по стакану, молча выпивают и молча закуривают папиросы) выгнали нас из палаты и начали держать совет.

Бомба спросил:

– Ты единственный ребенок в семье?

А Штык порекомендовал:

– Дергать надо, дружище.

Но убежать я не успел. Младший сержант Лавров и кум Галагура взяли меня под руки и повели на сдачу.

В качестве переводчиков решили взять хлебореза Фаруха Газимова и коптера Геру Либермана.

Фаруха застали за нарезкой сливочного масла, он вытер руки о фартук и без дискуссий проследовал за нами.

Либермана обнаружили лежащим на тюках со свежим исподним и нюхающим жидкость для выведения пятен.

– Гера, ты здесь? – заглядывая коптеру в глазные яблоки, цвета молодого тутовника, осведомился младший сержант.

– Я здесь, я там, я всегда…. – невнятно откликнулся тот и закрыл глаза.

– Э! – крякнул Галагура, – кто же так с коптером говорит. Вот как надо, – он склонился над Либерманом и выкрикнул заклинание, – Чужое! Халява! Взять, взять!

– Что будем пить, девочки? – ни к тому ни к сему ответил коптер, но на ноги встал.

Мы пошли дальше.

– Не надо! – кричал я всю дорогу до бетонного забора, выкрашенного синим цветом с отливом в зеленое.

– У нас товар, у вас купец, – по приходу на место, где в заборе была дыра, сказал Алиевым Галагура. – Покажите деньги.

– Деньги есть, – небрежно похлопал себя по карману Улугбек, нехорошо моргая в мою сторону.

– Деньги счет любят, – резонно заметил коптер Либерман.

Тут Улугбек сделал трагический промах, вытащил деньги наружу и тут же получил от Галагуры затрещину, отчего потерял сознание и передние зубы. Максуд тоже не долго продержался, переводчик Фарух свистанул ему ногой в нос, а коптер ударил в пах.

– Ишь, лазят! – негодовал Галагура, дотошно пересчитывая деньги.

Фарух забрал у Алиевых пистолеты и начал возиться с перстнем Максуда.