— А откуда у вас такая уверенность, что он невиновен?

— Не мог он, — твердо сказал я.

— Не стоит обманываться. Это с виду он на безобидного шахматиста похож. Вот! Следователь задрал рукав и продемонстрировал мне припухшее запястье, окольцованное знатным синяком.

— Это он меня за руку схватил. Чуть кости не переломал.

— Всё равно не он, — уверенно сказал я.

— Почему же? Не смотря на своеобразное состояние, он вполне уверенно описал место и само преступление.

— Знаю я ваши методы…

— Ничего подобного. Я такое не практикую, — резко оборвал меня следователь. — К тому же он инвалид первой группы, в психоневрологическом диспансере на учёте стоит. Его в присутствии лечащего врача допрашивали и психиатра-криминалиста. Шизофрения у него тяжёлая.

— Он из психушки сбежал?

— Нет. Ну, не все же психи у нас по палатам распиханы. У него семья, которая за ним присматривала. Он не буйный. Жил отдельно, следы древних цивилизаций искал, статьи писал, даже на конференциях каких-то выступал, по подземельям типа вашего шарился, в интернете сутками зависал.

— Всё равно не он.

— А может это вы?

— Не пугайте. Сами же говорили, что по минутам мои перемещения фиксировали.

— Так-то оно так, но откуда у вас такая ослиная уверенность?

— Чувствую.

— Максим, я не хочу вас обидеть, но лучше вам не лезть в это дело.

Мы оперируем фактами, а не чувствами. Помимо признания в убийстве у нас прямые доказательства, улики и мотив. Я знаю, что вы искали и нашли девочку. И поверьте моему слову. Я не меньше вашего заинтересован в том, чтобы восторжествовала справедливость. Весь мой профессиональный опыт говорит о том, что ошибки быть не может. Это то, что чувствую я. Если уж, на то пошло, то мы избавили мир ещё от одной опасности. Мы остановили психически-нездорового убийцу. Сейчас мы проверяем его на причастность к иным преступлениям. Вы со мной не согласны?

— А как вы его нашли? Следователь хмыкнул.

— В отделение полиции пришёл его родственник и сообщил, что у него в комнате находится банка с жёлтой жидкостью, а внутри лежат кисти рук человека. Мы провели проверку, и результат вы уже поняли. Ещё что-то?

— Нет, больше ничего. Но вы всё равно ошибаетесь.

— Опять — двадцать пять! Пообещайте мне, Максим Валерьевич, что впредь не будете играть в частного детектива. Конечно, спасибо вам, что непонятным образом смогли найти тело, но разве вам не хватило последствий? Сами подумайте. Я посмотрел ему в усталые глаза и нагло соврал:

— Обещаю. На этом аудиенция была закончена. А я понял, что наврал не только следователю, но и моей Лилии. Я не мог сопротивляться неведомой и необъяснимой силе, которая толкала меня на поиски убийцы или убийц.

Откуда всё это? Почему я решил вообще ввязаться в это дело? К своему возрасту я уже успел обзавестись корочкой эгоизма, прагматичного цинизма и безразличия на своей душе. Откуда у меня взялась эта непонятная тяга помогать в поисках совершенно незнакомого человека, а теперь — искать убийц? Попытки разобраться в себе безрезультатно провалились. Я запутался ещё больше. А мою охрану сняли в этот же день, но из одиночной в общую палату меня так и не перевели. На следующий день меня навестили адвокат Налимова. От него я узнал, что родители мальчика просили прощения за сына, умоляли забрать заявление, клялись, что заплатят за моё лечение. А я напомнил адвокату про травлю моей семьи. Родителей было жалко, но я не собирался оставлять безнаказанным то, что они сделали их дети. После ухода гаденько улыбающегося адвокатика я позвонил следователю и рассказал о визите. Следователь хмыкнул и сказал, что полиция вплотную занялась подростками. Моё избиение сотрудниками полиции вызвало нежелательный резонанс, и теперь полицейские из кожи волн лезут, чтобы свалить все мои травмы на подростков. Теперь их точно в покое не оставят и не спустят дело на тормозах. Речь об уголовной отвественности за причинение вреда моему здоровью — и это будут оперативные сотрудники полиции или безголовые жестокие подростки, у которых хватило дурости, чтобы пытаться меня забить на смерть прямо у забора следственного комитета. Следствие списывало мои показания об избиениях и пытках в полиции на сотрясение мозга и временное помутнение рассудка, а Налимов с товарищами были лучшими кандидатами на роль обвиняемых по этому делу. Я не нашёлся, что ответить следователю. С одной стороны — ответят те, кто издевался над моей семьёй, а с другой стороны — на душе кошки скребли, ведь эти изуверы из полиции выйдут сухими из воды. Мимо меня ползли одинаковые дни, разбавляемые всякими событиями.

Операцию мне делать не стали, или вернее операции. Фиксация шейных позвонков на титановые пластины и шурупы должны били стать первым оперативным вмешательством. Но моё волшебное самооздороление коснулось не только покалеченной шеи, но и всего остального организма. Врачи только разводили руками, списывая происходящее на необъяснимые явления, которые в медицинской практике не являются чем-то исключительно редким. Ева ко мне больше не приходила. По крайней мере, я не чувствовал рядом её тепло. Зато снились очень яркие сны, которые я никак не мог запомнить. Ещё я заметил, что у меня испортилось зрение.

Расстройство было странным. И касалось оно исключительно живых объектов. Некоторых людей или животных я видел ярко и чётко, а некоторых — блекло, почти бесцветно. И ещё я заметил, что если вижу человека расфокусированным взглядом. То есть человек попадает в поле моего зрения, когда я смотрю на что-то другое или вижу человека боковым зрением, то вокруг человека возникает дымка или оболочка.

Казалось, что большинство людей упаковали в целлофановые пакеты. В конце следующей недели я настолько окреп и оздоровился, что у меня получилось отпроситься домой на выходные. Хотелось дома как следует помыться и отдохнуть, а то больничные стены опостылели до чёртиков. Впрочем, поехал я только вечером в пятницу. Двор моего дома встретил дачниками, которые торопливо паковались в автомобили. Соседи меня не узнавали, а, может, просто игнорировали, но никто из них даже не посмотрел в мою сторону. А мне было на что посмотреть. Окна моей квартиры на третьем этаже были разбиты и затянуты плёнкой. А на развороченном газоне стоял мой кредитный Ford Mondeo.

Мой автомобиль сожгли. Наверное, машину оттащили на газон, а затем подожгли, или наоборот вытолкали горящую машину подальше от остальных автомобилей. Закопчённый кузов уже начал ржаветь, а выгоревший салон всё ещё источал вонь палёной химией. Стены и балконы первого этажа моего подъезда выделялись новой краской.

Похоже, что наша управляющая компания пытались закрасить оскорбительные надписи и рисунки, которые намалевали «друзья» Евы. Мне стало жутко. Я сразу представил себе, что пережили здесь мои девчонки! На аккуратной скамеечке перед нашим подъездом привычно сидела бессменная бабушка Нюра. Она первая из жителей дома, кто заметил и узнал меня.