Придвинувшись к нему, я обвил его руками, скользя ладонями по восхитительно-соленому поту, и стремительно впился зубами ему в шею. Так выходит наименее болезненно – сразу прокусить артерию, а тогда первый же глоток утишит его страх.

Душа его распахнулась предо мной, точно гнилой труп. Вся грязь жизни, потраченной на воровство, грабежи и убийства, вечные, постоянные, бесконечные убийства, хлынула в потоке его крови, точно примесь зловонного черного масла.

Мы опустились на пол его клетки. Он был еще жив. Я пил последние глотки медленно, неторопливо, вытягивая остатки крови из его мозга и внутренних органов, вбирая ее в себя при ровном, неспешном сотрудничестве его сильного сердца.

Теперь он был маленьким мальчиком, мечтательным и любознательным, – и бродил по полям и холмам, так похожим на те холмы и поля в Оверни, где когда-то гулял и я. Ему так много хотелось узнать, понять, осмыслить. Так многим хотелось заняться. Он вырастет – и найдет ответы на все вопросы. Все узнает. А пока он играл, бегал, прыгал и кружился, раскинув руки. Внезапно повалил снег – и мальчик запрокинул голову и поймал языком снежинку.

Сердце остановилось.

Я лежал там еще несколько долгих секунд, чувствуя тепло его груди напротив моей груди, его щеку под моей щекой – чувствуя последние содрогания отлетающей жизни.

А потом заговорил Голос.

Он был здесь, со мной. Негромкий, уверенный – прямо здесь.

– Понимаешь, я ведь тоже хочу это все узнать. Понимаешь, я хотел – всем сердцем хотел узнать, что такое снег. И что такое красота, что такое любовь. И хочется знать до сих пор! Я хочу видеть твоими глазами, Лестат, слышать твоими ушами, говорить твоим голосом. Но ты отверг меня. Оставил меня в слепоте, в бедственном положении – и ты за это поплатишься.

Я встал на ноги.

– Где ты, Голос? Что ты сделал с Мекаре?

Он горько заплакал.

– Как ты смеешь задавать мне такие вопросы? Именно ты – из всех кровопийц, которых я породил и поддерживаю? Ты же прекрасно знаешь, как беспомощен я внутри ее! Ты не питаешь ко мне ни малейшей жалости – лишь ненависть.

Он исчез.

Я попытался проанализировать, откуда я узнал, что он меня покинул – что я почувствовал в этот миг, какие неуловимые признаки свидетельствовали о его внезапном исчезновении. Однако не вспомнил решительно ничего. Просто знал: его со мной больше нет.

– Я вовсе не презираю тебя, Голос, – сказал я вслух. В пустой каменной клетке голос мой звучал неестественно глухо. – И никогда не презирал. Я виноват лишь в одном – в том, что не знал, кто ты. Ты мог бы и сказать мне, Голос. Мог бы мне довериться.

Но он ушел. Ушел в какую-то другую часть великого Сада Зла – и, вне всяких сомнений, не с добрыми намерениями.

Поскольку поблизости, похоже, не было подходящего места, куда бы можно свалить обескровленный труп, я просто оставил его на полу, а сам двинулся обратно через лабиринт ко всем остальным.

По пути, когда каменные туннели снова уступили место ярко расписанным и золоченым коридорам, я услышал пение.

Тихое-тихо, почти эфирное. Высокое чистое сопрано выводило латинские слова, нити мелодии сплетались друг с другом, накладываясь на звуки лиры.

А вместе с этой чарующей музыкой до меня долетел и гул воды – журчащей быстрой реки – и смех Тех, Кто Пьет Кровь. Смех Сиврейн. Смех моей матери. Я ощущал аромат воды, аромат солнца, зеленых трав под водой. Почему-то свежесть и сладость вод слились у меня в голове со вкусом сытной, богатой крови, затопившей недавно мой рот и мой мозг. Я буквально видел, как музыка золочеными лентами струится по воздуху.

Я вышел к просторной ярко освещенной пещере, где располагалась купальня.

Неровные своды и стены покрывала сверкающая мозаика – крохотные кусочки золота, серебра, алого мрамора, малахита, ляпис-лазури и блестящего обсидиана вперемешку с кусочками цветного стекла. В бронзовых подставках горели свечи.

Струи двух небольших водопадов плясали, наполняя вырезанный в толще камня вместительный водоем.

Купальщицы стояли в воде, сбившись все вместе под мягким искрящимся потоком, одни обнаженные, другие в туниках, ставших прозрачными от воды. Лица сияют, намокшие волосы извиваются, спадают на плечи длинными лентами тьмы. А в дальнем левом углу сидели певцы – три облаченных во все белое юных вампира, должно быть, приобщенных к Крови в раннем отрочестве. Все трое пели ангельскими сопрано – кастраты, созданные Кровью.

Это дивное видение заворожило меня. Купальщицы поманили меня к воде.

Певцы пели самозабвенно, как слепые, не ведающие, что происходит вокруг. Однако слепы они не были – каждый перебирал струны маленькой и старинной греческой лиры.

В купальне было тепло и влажно. В отблесках лучей даже свет здесь казался золотым.

Я двинулся вперед, на ходу срывая с себя одежду, и вот уже присоединился ко всем остальным в свежей, благоуханной воде. Женщины принялись поливать меня водой из окаймленных розовым морских раковин. А сам я снова и снова плескал воду себе на лицо.